Midnight on twenty two

– Вот и наш двадцать второй год, да? – глаза Ханджи неярко блеснули в свете оранжевых ламп. Еле ощутимое напряжение качнулось в воздухе, отозвавшись щекоткой в животе. Вот они все вместе – вроде бы взрослые, а вроде бы нет, сидят за одним столом, ерзая своими лучшими штанами по стульям, дрожащими от предвкушения руками цепляясь за вылизанный до блеска граненый стакан для виски. Сегодня их ночь. Не то чтобы это было чем-то особенным. Леви представлял себе очень смутно, что будет делать сегодня ночью, в чужом теле. Что вообще за тело? Какое оно? Есть ли оно вообще? Десять ударов отмерили напольные часы в гостиной – два шага вдоль стены, и направо сквозь дверь. Два часа. Сейчас все встанут и начнут стремительно собираться, маскируя наползающую на лицо нервную, и оттого кривовато-дрожащую улыбку зевком, торопливо собирая остатки своих вещей, оставляя на стульях тонкие волоски и неразличимые человеком запахи, а кошка Ирвина еще долго будет чихать и фыркать рядом со стулом Ханжи, насквозь пропахшим лекарствами и тревогой. Оуло первым поднялся со стула, плотно сжимая губы и протянув руку через весь стол, дабы пожать ее хозяину дома. – Спасибо за твое гостеприимство, – выговорил мужчина, лихорадочными глазами просверливая дыру в скатерти. Неровное, едва слышное дыхание выдавал его нетерпение – душное, почти невыносимое предвкушение. – Я, пожалуй, пойду. Фраза была как стартовый выстрел: все словно осознали быстротечность времени, ножки стульев царапнули паркет, ненавязчиво проезжаясь по мозгам. Нехорошее, холодное предчувствие, давившее Леви весь вечер, стало почти осязаемым. Склизкий лед скатился шариком под ложечку, свернулся в уютный комочек, время от времени подрагивающий и до тошноты реальный. Лёгкий спазм сдавил горло, вынудил неслышно кашлянуть в крепко сжатый кулак. Количество обуви в коридоре стремительно снижалось. Виноватые улыбки, бегающие глаза и быстрый стук каблуков, одинаковый набор звуков. Стук, три щелчка, лёгкий скрип и еще один щелчок, скользящий и звонкий. Аккерману не хотелось вставать. Мысль о том, чтобы приклеиться к стулу из чёрного дерева и до конца дней своих потягивать спиртное из стакана казалось почти соблазнительной, даже увлекательной в некоторой мере. Стоило брюнету закрыть глаза, как утомленное алкоголем сознание словно стегнуло его кнутом по заднице – "Вставай немедленно!" - крикнул инстинкт воспаленного разума, – "Нам нужно успеть лечь спать до того, как разочаруемся!" – ехидно добавил внутренний голос. Ватную тишину нарушал лишь вой ветра за пластиковым окном. Леви сидел, чувствуя на себе холодный взгляд голубых, как лед на просвет в самый ясный январских день, глаз хозяина дома. – Что-то ты не особо стремишься домой, – мужчина скрестил руки на крепкой груди, с затаенной в уголках губ улыбкой глядя на друга. Он прекрасно знал, почему Акккрман не уходит. Знал также хорошо, как то, что ровно через десять минут он не выдержит и встанет, уставшим серым взглядом обведя комнату, и с прямой как палка спиной выйдет за дверь его дома. Ирвин терпелив. Ирвин готов ждать. Аккерман упрямился. Ему не хотелось засыпать сегодня, а если заснёт – то просыпаться завтра. Ему не очень верилось, что где-то существует кто-то, способный быть его родственной душой. Когда Левушка был совсем маленьким, у него был человек, которого он считал соулмейтом. Сашенька, маленькая светлая девчушка. Благо они были совсем маленькими, и Аккерман запомнил только, что она смешно надувала губы сдавая кудряшки со лба в пыльные летние вечера, что она любила голубой цвет, и от нее всегда пахло морем. Они ходили рядом у самой кромки волн, когда черноволосый приехал с мамой на отдых. Копощащаяся в песке девочка, единственная на весь пляж, несомненно привлекла его внимание, но природная нелюдимость вынудила промолчать, уныло слушая бесконечно повторяющиеся крики далёких чаек. В следующий раз Саша тоже была одна. И в следующий. И следующий. И еще раз. И с каждым днем она была к нему все ближе, пока однажды они не сели совсем рядом. К концу дня дети любовались общим песчаным замком. Почти неделю они ходили вместе не отрываясь друг от друга, будто их прибили к пляжу кнопками. Когда один из детей пропадал, другой обязательно волновался и методично компастировал маме мозги, пока в сотый раз не слышал что с другом все хорошо. Маленький Левушка ловил блики золота на чужих волосах светлыми, еще без стального отлива глазенками, ручонками пытался поймать чужую тень; до того доигрался, что однажды понял, что глупо улыбается, когда видит, как рада Саша его приходу, и как ласково смотрит на его бледное, полупрозрачное лицо, с облезающим от ветра и солнца носом. Однажды они встретились в последний раз. Сашенька плакала и не могла наплакаться, и Аккерман долго еще вспоминал розоватое, блестящее от слез детское личико и все удивлялся откуда же в ней столько воды. Будто и сама она своего рода море. На следующий день он был на пляже один. Еще неделю он ходил туда один. Все его песчаные замки смыло. А потом и они уехали домой. С тех пор утекло столько воды, что можно было бы и океан собрать, но Аккерману все казалось, что это было самое чистое чувство в его жизни. Чище уже не будет. И душа его чистой уже никогда не будет. Он думал, и тени мыслей бороздили его лицо. Глаза затуманились, будто смотрели вовнутрь его черепа. В его голове разворачивались самое увлекательное для его мозга кино – рефлексия. Свою душу Аккерман представлял омутом. Мутный, без дна, кищащий чертями, окружённый сухой осокой и густыми камышами. И, непременно, в самой густой чаще дремучего, туманного леса. Плавать в нем могут только те, кто явно с библейской скоростью мчится в могилу. Часы в гостиной пробили половину одиннадцатого. Леви выругался. Смит улыбнулся. Аккерман встал из за стола, и чеканной солдатской походкой вышел в коридор. Надев пальто, он повязал на шею шарф, заглянул в глаза не удержавшемуся от улыбки Ирвину, и открыв дверь, шагнул в пургу декабрьской ночи. * * * Ключ повернулся в замочной скважине легко, как смазанный маслом. Леви принёс с собой дыхание ночного города в праздничную ночь - как водится, с лёгкими нотками перегара - и хлопья снега, прилипшие к пальто. Тишина, висящая в квартире, встречала, как старого друга. Отблески редких салютов отражались в окнах домов, дробились и множились, кривыми цветастыми росчерками испещрив лицо Леви. Он стоял на пороге, рукой в перчатке держась за дверную ручку, и долго-долго молчал, разглядывая ламинат под носками туфель. Какие мысли крутились в его голове в разгар праздничной ночи, пока он стоял один в пустой квартире? Кто знает? Может разве что он сам, но точно не мы с тобой. Пальто упало с плеч горой и нашло свое пристанище на плечиках шкафа. Начищенные, всегда блестящие в свете уличных фонарей, солнца и тусклых офисных ламп, туфли уткнулись носами в стену, встав на свои позиции на обувной полке. Шарф Леви сложил в несколько раз и поместил в шкаф. Он помыл руки, отчужденно глядя на человека в зеркале, точно также мутно глядящего на него в ответ и с тщательностью хирурга промывающего каждый сантиметр кожи на руках. Аккерман вышел из ванной, пройдя на кухню взвесил в руке баночку со снотворным. Горошина, хранившая в себе несколько заветных часов сна, приторной каплей растворилась на языке. В комнатах было холодно, ползущий по полу сквозняк ледяными пальцами хватал пятки даже сквозь носки, но Леви привык к этому ощущению больше, чем к тому факту, что все еще что-то чувствует, к его большому неудовольствию. И даже сейчас, переодеваясь в свою пижаму, Аккерман слышал свое дыхание. На миллисекунду быстрее, чем было вчера. Он чувствовал свое сердце – жаркое, нетерпеливо колотящее молоточками по вискам. Нетерпение, страх, что-то вроде предвкушения будущего разочарования горели далёкой бурей на горизонте его сознания, прохладным чешуйчатым клубом свернувшись под желудком. Тишину прорезал лихой свист очередного салюта, гремящего прямо над домом, но Аккерману до ужаса реалистично подумалось, что фейерверк разорвался прямо в его голове, посыпав череп осколками, выбив зубы, как ненужное препятствие. Какие глупости. Леви рано вставать. Леви лег на кровать, и холодные прикосновения чистого постельного белья успокаивали. Так нигде и не включённый свет не нужно было гасить. Отец никогда не включит телевизор в гостиной, мама не будет читать в соседней комнате до поздней ночи, любимый человек никогда не будет громко сопеть на ухо. Никогда. Никогда. Мягкое, доброе слово. Мысли каплями падали в песок, просачивались насквозь, одна за другой и следом третья. Ленивые догонялки, вечеринка в честь конца света. А салюты все загорелись на веках тёмными пятнами, свистели и гремели, искрами терзая холодное декабрьское небо... Утро наступило. К сожалению, прямо на Леви, всем весом, с левой ноги. Как бы он не хотел разлеплять глаза навстречу скорой январской мути, ему пришлось. Ничего. Ничего. Ему ничего не снилось. Нет человека, делившего с ним сегодняшнюю ночь. Он был готов. Аккерман не разочарован – ты не можешь разочароваться, если ничего не ждёшь – но ощущение пустоты в груди ширилось и росло, грозясь выломать ребра наружу, вывернув Леви наизнанку уродливым кровавым цветком. Маленький человечек в его голове шепчет свою сказку о том, как сильно он разочаровался. И насколько он слаб. * * * Между тем время никуда не давалось. Никто его не останавливал, Аккерман не стал видеть все серым и жить как в тумане – нельзя убить уже мёртвое. Просто с тех пор он заметил, что Майк чаще проверяет телефон, Оуло время от времени мечтательно улыбается, а Петра туповатым взглядом овцы смотрит на Ханджи, прячущей выражение глаз за очками. А годы все шли. Ханджи сделала предложение своей милой компаньонке. Оуло женился. Майк встречал свой тридцатый новый год в компании Петры, Ханджи, Леви, Смита и своей прекрасной родственной душой на том конце провода. Аккерман пил по-прежнему мало и редко, слушая смех и разговоры. Он смотрел на чужие лица, тёплые, сияющие смехом, и не понимал, откуда он здесь и зачем. Леви ушел первым и не попрощался. Спасибо хоть через дверь. Он вошёл в свой дом со вздохом, быстро закрыв за собой дверь, будто кто-то бежал за ним следом. Стянул туфли, поставил их в шкаф. Снял пальто, спрятал шарф в рукав, и повесил его на крючок. Он помыл руки, не поднимая от раковины взгляда. Прошел мимо кухни – к сожалению, в этот раз он выпил слишком много, чтобы приём снотворного прошел для него бесследно. Кровать снова была холодной. Квартира утонула бы в тишине, если бы и в этот раз ясное морозное небо не верилось тысячей цветных зубов, не рычало грохотом соте взрывов. Под раздирающий шум, Аккерман закрыл глаза. Он проснулся удивительно быстро. Но больше его удивило то, что за окном было еще темно. Нет, не так мрачно-холодно, как зимним ранним утром, а светло, словно за окном развернулась белая ночь. Пахло солью. Аккерман почувствовал, как его мозг начинает визжать ультразвуком, и сел в кровати. Подняв руки к глазам, он понял, что тело и вовсе не его – ладони были широкими и жёсткими, чуть смуглыми, с редкими крапинками шрамов. Удивление холодом тронуло спящий мозг, холодным кубиком льда прокатилось вниз по пищеводу. Медленно, словно деревянный, Аккерман поднес руки к лицу, щупая подбородок, рот, нос, щеки, затем глаза и лоб, запуская тёплые пальцы в непривычно длинные волосы. Океан тихо шептал за окном, шершавым языком ласково вылизывая белеющий в свете луны пляж. В комнате нашёлся стол, с открытой записной книжкой и лежащей рядом ручкой. В помещении было так много всего, что казалось будто творится жуткий хаос, хотя на самом деле стоило слегка приглядеться и можно было установить подобие порядка. Фотографии. Ловец снов. Доска для сёрфинга. Зеркало - длинное, в полный рост, и идеально чистое. Каждая косточка в теле отзывалась новизной. Все сознание вопило от восторга и недоверия, Аккерман будто слышал этот далёкий писк. Из зеркала на него смотрел вполне реальный человек. Высокий, жилистый и крепкий, со следами растерянности на лице. Убраные в и без того куцый хвост волосы еще больше растрепались со сна. Жёлтые глаза под густыми бровями светились искренним удивлением. Похоже, его соулмейт либо отличный актёр, либо совершенно не умеет врать. И боже, как это потрясающе. Трясущейся от непривычки и волнения рукой, Леви написал в ежедневник свое имя, и самый полный адрес какой только мог. И даже номер телефона указал. Он ложился в кровать полный сдерживаемого удивления, восторга и понимания. Когда Леви было двадцать два, его родственной душе едва исполнилось четырнадцать. Аккерман проснулся в своей квартире. На прикроватной тумбочке лежал карандаш, непонятно откуда взявшийся в его квартире, и листочек, на котором размашистым почерком было написано: "Эрен Йегер". И адрес в несколько слов.