Единственный, величайший

Преподавать защиту от тёмных искусств было не сложно. Предмет был интересен детям сам по себе, и стоило профессору проявить хоть каплю воображения, ЗОТИ за пару минут становился любимым. Дети слушали лекции Дамблдора с удовольствием, а, переходя к практике, выхватывали палочки быстрее опытных авроров, лишь бы скорее начать. Ученики выкрикивали заклинания с горящими глазами, будь то мягкосердечные пуффендуйцы, которым они, скорее всего, никогда не пригодятся, или слизеринцы, против большинства из которых эти заклятия в будущем применят. В последние годы у профессора появилась новая традиция. В день, когда программа третьекурсников предусматривала противостояние боггартам, Дамблдор позволял одному из будущих выпускников провести занятие вместо него. Обычно добровольцами оказывались те, кто мечтал остаться преподавать в Хогвартсе или поступить в Аврорат. В такие моменты Альбус уходил в конец класса, раскладывал на освободившейся парте у окна свитки, надевал очки на кончик носа и мирно проверял домашние задания, когда буквально в паре метров от него клоуны превращались в воздушные шары, а вампиры — в стаю цветастых бабочек. Он был спокоен.

***

— Мне понравилось то, что ты написал вчера, — заявил Геллерт, распластавшись на подоконнике. Прими Альбус позу, больше подходящую маленькой девочке, результатом оказалась бы картина крайне нелепая и смешная. Геллерт же лёг на спину, свесил голову, закинул ногу на ногу, одной ступнёй упираясь в оконную раму, крутил пальцами палочку, рассуждал о серьёзных вещах с затаённым весельем в голосе и всё равно вызывал восхищение. Никто не мог помериться с ним обаянием. Альбус был так сильно очарован им, что не замечал — все остальные смотрели на немца с опаской, а не восторгом. Самый одарённый выпускник Хогвартса за последние сто лет видел очаровательные улыбки там, где окружающим мерещились оскалы. — Что именно? — уточнил Альбус, садясь в кресло у окна. — «Общее благо». Звучит красиво. Только ты мог такое придумать, Ал. Можешь, когда хочешь. Тебя бы министром магии, и все будут только головами кивать, пока ты заговариваешь им зубы и делаешь, что хочешь. — Кажется, ты запутался и снова заговорил о себе, — пошутил Дамблдор, серьёзно глядя на молодого человека, чья макушка всё ещё болталась в воздухе по направлению к полу. — Две недели назад я так бы и сделал. Но ты же знаешь, я готов разделить лавры, — привычно заговорил Геллерт о воображаемых свершениях. Из-за того, что он двигал головой во время разговора, его волосы шевелились, словно в воде. Альбус вспомнил русалку. Не настоящую, а ту, из людских мифов, что изобразили на стене в ванной старост. Но этот образ, как и все другие, что он сохранил о самом любимом в мире месте, в голове и сердце Дамблдора стёрлись под натиском новых. Геллерта было так много, что не думать о нём было невозможно даже во сне. — Думаешь, я тебе поверю? — Альбус в шутку заупрямился, чувствуя себя неуютно: глаза друга были почти против его, но вверх тормашками, отчего прочитать выражение было сложно. — Думаю, да. У меня есть один весомый аргумент, — Геллерт стал говорить тише, и даже порхающая между пальцами палочка замерла. Сегодня было пятнадцатое июля, и сиренью пахло до одури. У Дамблдора давно не было такого хорошего настроения, и оно становилось ещё лучше оттого, что на фоне не было слышно ни брюзжания Аберфорта, ни мурлыканья себе под нос старушки Батильды. В такие дни стоило играть свадьбы, потому что само волшебство больше не казалось волшебным в сравнении с этим заливающим комнату солнцем, в котором купался Геллерт. — Какой? — сухими губами спросил Альбус, откладывая лежащие на коленях книги. — А ты наклонись, — почти без звука произнёс Гриндевальд, как будто хотел прошептать тайну в доверчиво подставленное ухо. Альбус подался вперёд, не думая о том, что сегодня они в доме одни, и некому их услышать. Геллерт поцеловал его легко, едва коснувшись: наверняка лишь потому, что физически не мог извернуться для чего-то большего. Почти сразу он сел, и они оба остались с красными лицами. Щеки Геллерта порозовели лишь от прилившей к голове крови. Альбус же чувствовал, что горит.

***

Альбус прокрался в комнату под покровом ночи, словно преступник, и сдернул с зеркала покрывало. Всё помещение было покрыто пылью, но вокруг Еиналеж слой был совсем тонким: сколько бы ни убеждал себя Дамблдор, что у него есть сила воли, сотни следов различной свежести были ему укором. Он не поверил увиденному, когда наткнулся на зеркало в первый раз, смирился в третий, а со временем начал задумываться: насколько оно правдиво? Альбус верил, что скучает лишь по тому мальчику с золотыми волосами, который скрасил его лето, а затем почти уничтожил его жизнь. Но зеркало показывало Геллерта таким, какой он есть сейчас. Каким Дамблдор видел его в газетах, с пометкой «в розыске». Что это должно значить? Ведь Еиналеж, несмотря на магию, оставалось зеркалом, оно ничего не созидало. Оно отражало. Геллерт-из-зеркала смотрел на него снисходительно, как на неуспевающего ученика, и всегда молчал. Похоже, вести диалог Еиналеж было неспособно. Зато оно замыливало фон: тёмного мага обволакивала дымка, и Альбус с лёгкостью мог забыть, что стоит посреди выручай-комнаты, в самом обветшалом её обличии. Вокруг сломанные парты, отсутствуют окна, валяются плесневелые книги, обрывки листов, гнутые перья и древки мётел. Округлый потолок скрывается, теряясь во мраке, а в стенах зияют чёрные провалы: на деле неглубокие ниши для шкафов. Это место было мрачным хранилищем для ненужного хлама. В него Альбус и спрятал свои несбыточные мечты.

***

Когда сияющая голубым светом лань выскочила в открытое окно, Альбус проводил её взглядом, давая Северусу возможность привести лицо в порядок. Его история казалась трагичной, но Дамблдор помнил, что лишь она и заставила его проникнуться к бывшему Пожирателю сочуствием. Когда все задавали вопросы, как может величайший и мудрейший волшебник взять под своё крыло предателя, Альбус извечно отвечал, что если кто-то верит ему, то должен поверить и Снейпу. Северус был способен на подлость, жестокость и даже убийство. В его душе было много зла, больше, чем мог вынести в себе человек, оставаясь на стороне света. Но Альбус доверял ему, как себе, видя в глазах напротив знакомое выражение годами вынашиваемых верности и боли. — После стольких лет? — спросил он, зная ответ заранее, но желая его услышать. — Всегда, — уверенно произнёс Снейп, даже не подозревая, что творится в мыслях директора. Альбус промолчал, вспоминая наивный вопрос мальчика, не ожидавшего лжи со стороны близкого человека. «Что вы видите в зеркале, профессор?» — поинтересовался Гарри в первый год учёбы. Дамблдор в очередной раз захотел показать Еиналеж Северусу. Вряд ли тот удержался бы от соблазна возвращаться к зачарованному отражению снова и снова, пока рассудок не покинет его совсем. Альбус сдержался от этого порыва, но к старости он всё больше становился эгоистом. Когда упавший на колени и лишённый палочки Геллерт спросил его: «И как, Ал, теперь ты доволен?», Дамблдор, заряженный энергии после победы, сказал: «Да». Теперь же, по прошествии полувека, он задавал себе эти вопросы сам. «Ты счастлив? Чувствуешь себя героем? Оно того стоило?» — думалось ему. И всё чаще хотелось ответить то, что он должен был произнести по окончанию битвы: «Нет. Но я сделал бы это снова».

***

— Ты знаешь, чего боишься, Клара? — участливо спросил Альбус, глядя в лицо ученицы. Она казалась совсем взрослой. Да, недоставало роста, но большие мудрые, как у совы, глаза, компенсировали и это, и пухлые щеки, и две тоненькие аккуратные косички, добавляя как минимум десяток лет. С когтевранцами такое случалось. Своей серьёзностью, тягой к неизведанному и независимости они напоминали Альбусу немногие хорошие черты Тома Реддла. Профессор сказал бы, что и сам был таким, но на деле на первых порах обучения им двигало тщеславие, а не жажда знаний. Девочка пожала плечами. Днём она отказалась приступать со всеми к испытанию боггартом. Она решила, что лучше быть осмеянной за трусость, чем столкнуться с этим чудовищем. Чего она боялась? Раскрыть свой страх однокурсникам или столкнуться с ним самой? Дамблдор предполагал второе. Его боггарт встречал видениями Арианны. Сначала маленькой, обернувшейся диким вихрем обскура, затем молодой и прекрасной девушкой с остекленевшими глазами. Он тоже старался не встречаться с ним при детях. Неизвестно кто испугался бы больше. — Хорошо. Тогда давай узнаем. Главное помни, что это лишь морок. Все мы чего-то боимся, и это хорошо, ведь без страха не может быть храбрости. Альбус дождался кивка, провел девочку сквозь ряды столов и заставил остановиться перед старым красноватым шкафом из рябины. Он отошёл, направляя палочку на задвижку. Дверцы со скрипом разошлись, и униженный накануне боггарт нехотя выбрался, воспаряя над полом перед новой жертвой. Туман сконцентрировался перед её лицом, став непроглядно-чёрным, а затем разросся, окутывая низенькую фигурку когтевранки целиком. — Люмус, Клара. Скажи: «Люмус!», — скомандовал профессор, глядя на проявление распространённого и обыденного страха темноты. Девочка должна была справиться. Она была одной из лучших на курсе, и Альбус верил в её силы до тех пор, пока боггарт не осел на пол вместе со своей жертвой, приглушая её тихие всхлипы. Дамблдор выступил навстречу к ней и произнёс: «Ридикулус», представляя, как мрак превращается в чёрного ворона, вид которого вселил бы в расстроенного ребёнка уверенность. Но тварь обратилась лишь на мгновение. Почти сразу она вспыхнула белизной и встала напротив в обличии старого и недоброго друга. — Ты никогда не забудешь меня, верно? — спросил Геллерт, одетый в мантию, запомнившуюся по их единственной общей колдографии, бережно хранимой в Годриковой Впадине, куда Альбус никогда не вернётся. — Я… — сначала Дамблдор потерял дар речи, но почти сразу собрался с духом, намереваясь развеять наваждение, однако одарённая когтевранка его опередила. — Ридикулус! — выкрикнула девочка, и на месте Геллерта оказался черноглазый белый кролик, тут же трусливо запрыгнувший обратно в шкаф, — Кто это был, профессор? Едва успели дверцы захлопнуться сами собой, девочка резким движением вытерла слёзы рукавом, и ничего уже не выдавало её недавней истерики: снова прямая спина и идеальная школьная форма. Хотел бы Дамблдор так же быстро забыть о случившемся. — Один хороший человек, который всю жизнь делал очень плохие поступки, — не сразу ответил ей профессор. — Но, сэр, разве такое бывает? — нахмурила брови девочка. — Нет, дорогая. Не бывает, — сказал ей Альбус, не зная, засмеяться ему или заплакать вслед за ребёнком. Его величайшим страхом и единственной любовью был один и тот же человек.