Радужная палитра

Митя шмыгнул, утёр нос, посмотрел на веселящихся ребят, схватил парку и выскочил на улицу. Крупные хлопья снега медленно летели, не подозревая, что через несколько секунд растают на шапке или рукавицах Мити. Парень же желал поскорее вернуться домой, взяться за кисточку и погрузиться в свой мир — на холсте. В квартире было темно и холодно: кроме Мити здесь никто не жил. Братьев-сестёр не было, отец год назад погиб при неудачной посадке самолёта, а мать, спустя полгода после катастрофы, бросила единственного сына и убежала с богатым ухажёром за границу. Семнадцатилетний мальчик остался совершенно один в отцовской квартире. У матери никого не было, а родственники по отцовской линии жили на Дальнем Востоке. Обращаться парень никуда не стал. Ему пришлось найти работу, научиться готовить, стирать, пришивать; налечь на учёбу, чтобы поступить на бюджет. В школе он перестал с кем-либо общаться, ушёл со многих кружков, так как не мог за них платить — денег за подработку официантом кое-как хватало на еду, воду, жильё и кое-какие средства для рисования. После успешного выпуска чудом поступил на бюджет на архитектора. Но у Мити была страсть — рисование. Это и стало его спасением в жестокой ситуации одиночества и предательства. Мальчик с малых лет увлекался рисованием машин, самолётов, пока не заинтересовался таким объектом, как человек. Тогда-то мать и отдала его в художку, которую парень блестяще окончил. Мите предложили принять участие в олимпиаде по рисованию. В первом же туре он набрал высокий балл, чуть-чуть не дотянув до ста. Второй тур должен был пройти в Москве. Ребёнка стали готовить к отправке в большой город. Тогда-то и произошла катастрофа. Об олимпиаде все забыли. Но мальчик не прекращал рисовать. Как и сейчас. Не дождавшись окончания тусовки, парень поспешил покинуть место, которое за какой-то час умудрилось надоесть ему и вызвать отторжение. Он надеялся вдохновиться на мероприятии на создание с помощью красок чего-то стоящего, но ничего, кроме вдохновения свалить отсюда куда подальше, не получил. Не снимая парку, парень прошёл на кухню, разогрел в кастрюльке воду — чайник, как и некоторые другие вещи, пришлось продать, чтобы элементарно поесть, — и заварил себе чаёк. Вторая страсть — травяной чай. Успокаивающий. С лепестками роз, желательно. Залив податливые лепестки кипятком, подождав и с любовью выкинув дважды умершие розы, Митя пошёл в единственную — не считая гостиной — комнату. Окно, занавешенное шторкой из ванны, справа — незастеленная железная кровать с жёстким матрасом, слева — добротный широкий стол и табуретка с прикрученной деревянной доской — спинка, рядом — низенький стеллаж с необходимыми для учёбы книгами и тетрадями и пара руководств по рисованию, а ещё старая измученная книга Ги Де Мопассана. По середине — мольберт с холстом, рядом — плотная бумага, масляные, гуашевые, акварельные краски, кисточки разных размеров, пятнистые палитры, простые огрызки карандашей от 2В до 7В, обычный ластик и клячка. Среди всего этого Митя чувствовал себя уютно, спокойно, нужно. Он обошёл мольберт и придирчиво осмотрел последнее творение. Парень, сидящий среди домашних растений. Митя посмотрел в его лицо: губы должны быть чуть больше, глаза темнее, волосы растрёпаннее, а взгляд нахальнее. Страсть номер три — красивые парни. На холсте — реальный человек. Прототип однокурсника. Вячеслава. Высокого, осанистого, широкоплечего, уверенного в себе, черноглазого, каштановолосого, прямоносого, развязного с девчонками, имеющего маленькую родинку рядом с правой ноздрей. И Митя влюбился — намертво и вдохновенно. Только вот сам Митя не общался со Славой, лишь любовался им издалека и подчеркивал для себя мелкие детали на его лице, в походке, манере речи, мелких движениях. Он и на пьянку-то пришёл ради него. Просто чтобы в очередной раз насладиться красотой тягучей темноты глаз и подтянутостью всего холёного тела. Правда, вскоре пить в одиночку и прятать ревнивый взгляд — Славу окружили самые красивые и доступные девушки — ему надоело. Он тихонько собрался и так же тихо ушёл. Никто и не заметил. Митя сделал несколько уверенных штрихов карандашом, растрепав волосы, припухлив губы и придав более глубокой темноты глазам. Со взглядом вышла заминка. Но парень вспомнил, что сегодня сделал несколько набросков. Внезапно в дверь постучали. Тихонько, но настойчиво. Митя обвел взглядом комнату, не нашёл блокнот и пошёл смотреть, кого к нему принесло в такое время. «Кому я понадобился?..» — За дверью оказался Слава собственной персоны. «…И куда делся мой блокнот?» — Ты забыл на вечеринке. Не совсем понимая, что происходит, Митя в удивлении хлопал глазами на свой же блокнот, который протягивала рука Славы, который пришёл к нему, к Мите, который в удивлении хлопал глазами на свой же блокнот, который… — Я войду? — спросил Слава и Митя готов был поклясться, что звучало это не как просьба впустить в квартиру, а в… поэтому он вдруг представил себя под ним и в голове простонал: «Даааа, давай быстрее». Но вслух сказал: — Да, конечно, проходи. Гость разулся, снял куртку, передумал и надел её обратно. Митя достал из шкафа старые тапочки и протянул Славе. — Отопления нет. Пол холодный, — пояснил он и вспомнил о блокноте — он все ещё был в Славиных руках. Митя решил пока не говорить о блокноте. Он пошёл на кухню, вскипятил воду, заварил чай, потянулся рукой к высокой полке, зацепил край тарелочки на ней и… И да — потерял равновесие, из-за чего и был пойман в объятия сильных рук. — Аккуратней надо быть, — произнёс Слава над самым ухом. Митя замер. Его отпустили. Он поспешно отвернулся. Тарелка с конфетками любезно стояла на столе. Слава достал. — Спасибо, присаживайся, — пробормотал Митя, протягивая гостю кружку и указывая на маленький столик у дивана. Сам Дима тоже сел, но уткнулся в свою кружку. Он чувствовал, как темные глаза рассматривают его с неподдельным интересом. От этого становилось не по себе. Слишком близко, слишком интимно. — А ты красиво рисуешь, — Вдруг нарушил тишину Слава, протягивая блокнот. Митя порозовел. — Особенно последние наброски. — Митя заалел. Он резко выхватил блокнот, убежал в комнату и прислонился к захлопнувшейся двери. Мальчик обхватил руками колени и уткнул в них голову. Ужасно хотелось зареветь, но он не мог — просто перестал после первой неделе слез и истерик одиночества — поэтому он проклинал себя за трусость и готовился к тому, что его станет ненавидеть любимые ему человек. Трусость и ненависть — вот, что его сейчас пугало больше всего. В дверь постучали. Митя замер. Даже дышать перестал. В дверь постучали громче. Митя сжался. Безусловно, он был сильным, но, когда дело касалось «страстей», мальчик становился слаб и беспомощен. — Эй, у тебя там всё нормально? — мягко, дергая нежные струны души, спросил Слава. Митя ничего не ответил, но отполз от двери, чтобы её можно было открыть. И Слава открыл. Сел на корточки рядом с потерянным и одиноким человеком. Осторожно прикоснулся к темно-русым волосам. Увереннее потрепал их. Увидел блокнот. Взял его и открыл последних зарисовках. — Дим, я вовсе не расстроен. Мне даже приятно, что ты рисуешь меня. Именно меня. — Слава коснулся аккуратного плеча и почувствовал исходящую от него дрожь. Митя приподнял голову. Посмотрел своими светло-голубыми глазами в почти чёрные, минуту колебался, решился и поднялся. — Пойдем. Слава прошёл с ним к середине комнаты, обошёл мольберт и раскрыл глаза от удивления. — Это же я… Это я? — спросил парень, всматриваясь в изображение самого себя. Митя сел на кровать и, смущённо улыбаясь, наблюдал за тем, как Слава восторженно разглядывал себя. Нет, Митя решился вовсе не на показ картины, он решился на пропуск кого-то в своё личное пространство, в свою крепость, в свою душу. Наконец он встал и подошёл к холсту. Взглянул на Славу, взял карандаш и придал взгляду живость, нахальность, уверенность и нежность. Слава завороженно наблюдал, как преображаются глаза, лицо и картина в целом… А потом он подошёл к маленькому мальчику со спины и обнял его за плечи. Митя замер. Осторожно повернулся, встретился с тем самым нахальным взглядом и густо-густо покраснел. Слава заметил, изучил, отреагировал. Резким поцелуем. Глубоким, напористым и аккуратным. Митя вздрогнул, но сразу ответил на поцелуй. Что-то внутри хотело считать, что вот оно — спасение от замкнутого круга: холод — одиночество. Да, таким интимным простым способом, но хотелось. Потому что было тепло от активного чужого языка, от чужих рук, пристроившихся на Митиной заднице, от тёмных глаз, от близости чужого тела, от нехватки воздуха. А Слава мял Митины губы, которые оказались сладкими и мягкими, мял его задницу, которая так удобно укладывалась в его руках. Он понимал, что этот мальчик задыхается, но остановиться не мог. Слишком долго он ждал. Слишком долго сдерживал себя. И вот наконец дорвался. Но остановиться пришлось. Одними поцелуями не унять дрожь и возбуждение в теле. — Мы не можем здесь, — выдохнул Митя, стыдливо косясь на художественный уголок и старую кровать. — Давай тогда хотя бы так. — Слава подхватил мальчик под ягодицы и аккуратно усадил на стол. Слава осторожно спустил джинсы Мити вместе с нижним бельём, поймал его смущенный взгляд и прикоснулся губами к розовой головке. Митя дёрнулся, аккуратно провёл своей маленькой ладошкой по тёмным волосам Славы и провалился в ощущения, когда увидел, как парень двигает рукой по своему органу. Митя хрипло дышал, а Слава водил языком по стволу, целовал головку, заглатывал член целиком, иногда слегка проходя зубами, и в такие моменты сверху слышались тихие стоны. В очередной такой раз Митя застонал особенно громко, сжал Славины волосы и задрожал. Кончил. Слава сделал то же самое. Он вытер со рта остатки проглоченной спермы, помог Мите натянуть штаны и крепко-крепко прижал к себе. — Знаешь, я не хочу на этом заканчивать, — прошептал он. — Давай ко мне. Митя кивнул. Он тоже хотел. Мокро, жарко, бесстыдно, страстно. И на нормальной кровати.