Железный ведьмак

      Лютик смотрит на свои ноги. На ноги настоящего труса. Новые кожаные ботинки перепачканы, носки все оббиты. Штанины имеют крупные затяжки, а на щиколотках изорваны в лохмотья. Он не решается зайти с Геральтом в дом швеи и пекаря, которые день назад слёзно просили за любую плату найти их семилетнюю дочь.       Девочку видели в последний раз на болотах, где та собирала клюкву и морошку для родителей. Когда ведьмака и барда отвели осмотреть ту самую местность, то Геральт цинично заявил, что скорее всего их дочь уже была убита Водяной бабой.       Родители вмиг бледнеют, и ноги обоих подкашиваются. Бард пихает Геральта в бок и тут же начинает успокаивать родителей. Но они будто и не слушают его, лишь смотрят на безучастное лицо охотника за чудовищами.       — П-прошу, если это так… Если наша девочка окажется мертва, — молодая мать собирает всё своё мужество, чтобы произнести эти страшные слова, — то принесите хотя бы её тело. И голову этого чудовища, — на этих словах она не удерживается и утыкается лицом в плечо своего мужа.       Ведьмак и бард выдвигаются в путь по оставшимся следам, и, когда их тела скрываются за зарослями леса, Лютик нарушает липкую тишину.       — Вот зачем ты так с ними? Ты ведь ещё не знаешь наверняка. Они, должно быть, себе места сейчас не находят, — ещё шаг и его нога по щиколотку вязнет в болотной грязи.       — Я не думал о том, что они будут чувствовать после моих слов. Моё дело высказать свои предположения, — Геральт вытягивает Лютика за протянутую руку, за что бард его и благодарит, отряхиваясь от успевшей налипнуть скверны.       — Запамятовал, что сочувствием наш железный Геральт не обладает, — ведьмак тяжело выдыхает и вновь утверждает, что это только бы мешало его работе.       У Лютика же имеется своё виденье на этот счёт, но даже ему надоедает говорить об этом. Всё равно каждый остаётся при своём.       — Неужто даже слезинки не проронишь, если предположим… Меня отравит на балу какой-нибудь ревнивец? — обгоняет его бард, чтобы видеть чужие глаза в этот момент.       — Учитывая твой образ жизни, этот финал имеет место быть, — ни одна мышца на ведьмачьем лице не дрогнула. Мысль о том, что жизнь его друга трагично обрывается, не вызывает в Геральте эмоций.       Лютик на мгновение замирает и не понимает, почему же до сих пор больно. Может потому, что за несколько лет их совместных путешествий, у него так и не получается примириться с навязчивой мыслью: его друг лишен эмоций. А может и потому, что Лютик словно стал чувствовать за них двоих. И это больше, чем он может.       Геральт подзывает барда и предупреждает быть осторожнее: они приближаются к хижине, покрытой мхом и лишайником.       Бард моментально чувствует слабость в ногах. Сложно поверить в то, что он до сих пор боится, особенно после стольких-то пережитых приключений. Но он идёт вперед, надеясь, что однажды напишет правдивую балладу и о ведьмаке, и о его не менее смелом друге.       Они расходятся, чтобы быстрее найти вход и пробраться внутрь. Ясно одно: Водяной Бабы здесь нет, — в противном случае та давно бы учуяла их. Скорее всего, чудовище вновь ищет кого-либо из неосторожных деревенских.       Лютик первым отыскивает дверь, иссохшиеся доски которой сколочены как попало. К горлу подступает тошнота от запаха серы, гноя и падали, кругом разбросаны различные кости и шкуры неизвестного происхождения. Когда под ногами вдруг что-то стучит и скулит, Лютик чувствует, что сердце останавливается на долгие секунды.       Под ногами оказывается погреб. Бард опускается на колени, дрожа. Через широкую щель между досками он видит ту самую девочку, связанную по рукам и ногам. Лютик тянет на себя крышку погреба и помогает вылезти ребёнку.       Девочка перепачкана и вся в крови, особенно было много на подбородке и шее, однако малышка не говорит ни слова, только изредка тихонечко подвывает.       — Всё хорошо, мы отведём тебя домой, — он вроде и хочет взять её на руки, чтобы пойти к Геральту, но как только наклоняется к ней, на лице девочки разыгрывается настоящий ужас. Она кричит, широко открывая рот, и Лютик не знает, что страшнее: её крик или то, насколько неаккуратно был вырван её язык.       Его хватают за плечо и швыряют обратно к выходу. Лютик скользит вниз по двери, с ужасом смотря на приближающееся чудовище. Геральт открывает успевшую захлопнуться дверь, от которой Лютик отлип секунду назад, чем бард и пользуется, тут же выбегая из ужасной хижины. Он едва успевает почувствовать жар огня, выпущенного Геральтом.       Лютик позорно убегает, бросая Геральта одного, и даже не пытается помочь девочке. Страх застилает глаза и мутит разум. Бард не чувствует, как сучья бьют его по лицу, как рвутся его штаны; перепрыгивает через бревна и обрывы и останавливается, когда виднеется деревня.       Вместе с болью в ногах к нему приходит понимание: опять сбежал.       — Трус, — Лютик пинает камень, валяющийся у подгнивающего с одной стороны крыльца, и входит внутрь дома родителей похищенной девочки. Совсем скоро снова скрипит дверь, и на пороге показывается ведьмак с перепуганной и заплаканной девчушкой на руках, — как она?       Конечно, его друг справляется и с этой ситуацией: уничтожает монстра, возвращает дитя, никаких сомнений.       — Жить будет, — однако ведьмак даже и не смотрит на своего друга.       Лютик виновато опускает голову. Смеркалось, и уже появившееся звёзды ощущаются на его коже как тысячи осуждающих глаз.       Было уже поздно выдвигаться дальше. Они решают остаться на ночь в этой деревне, и тогда им любезно предоставляют две комнатушки. Геральт приходит к нему в комнату в тот момент, когда бард зашивает свои штаны. Лютик на него не оборачивается и делает новые стежки. Может так ведьмак поймёт, что сегодня — не подходящее время? Хотя на что Лютик надеется? Геральт никогда не догадается.       Ведьмак подходит сзади и нависает над ним. Кладёт свои руки на его и пытается отобрать иголку и штаны.       — Мне же совсем чуть-чуть осталось, Геральт, — он сдаётся, нервно кидая на пол вещи, отчего иголка падает в щель между деревянными полами.       — Извини, — спокойно говорит ведьмак.       — Ты не чувствуешь вины, — огрызается бард. Опускается на колени, чтобы собрать нитки, и думает, как достать иголку. Его дергает от воспоминаний о недавних событиях. Лютик боится, что вновь кто-то посмотрит на него из-под полов.       — Да не чувствую, но мне показалось, что так будет правильно, — он вновь приближается к барду, когда тот складывает свои вещи.       Геральт кладёт тяжёлые руки к нему на талию, а носом проводит от шеи к ключице, вдыхая свежий аромат. Лютик натянут как тетива, готовая вот-вот выпустить стрелу, и, когда Геральт забирается под его рубаху, наглаживая тёплую кожу мозолистыми ладонями, бард срывается.       — Не сегодня, Геральт! Иди снимать напряжение в другое место.       Геральт уходит.       Так холодно в тех местах, где недавно касались горячие руки ведьмака. Дверь тихо закрывается. Сдерживаться становится невозможно и, чтобы хоть как-то выразить, что бушует внутри, Лютик берёт со стола бутылку Сухой Дийкстры (Геральт очень ценит этот напиток), открывает окно и кидает подальше. Он слышит, как бьётся стеклянная тара, и на мгновение становится лучше.       Не надолго, ведь, когда он падает на кровать и утыкается лицом в подушку, не может не представлять, что Геральт где-то и с кем-то сейчас. Ведьмак же никогда не поймёт, что чувствует его бард в такие моменты. Да что уж там, тот не мог понять, что испытывает Лютик в недалёком прошлом, когда они мирно странствовали, заботились о ранах друг друга, делили ложе.       Сначала казалось, что даже к лучшему, что тот не догадывается о чувствах Лютика. Но моменты, когда Геральт проявлял больше заботы, чем обычно, случались и оттого казалось, что бард способен разбудить чувства у ведьмака. Но набравшись смелости и спросив прямо, Лютик разочаровался, ведь в ответ ему ведьмак заявил, что подумал, что так будет правильно.       Он всегда так делал. Поступал так, как считал правильным в тот или иной момент. Как по книжке, а не как велит душа.

***

      — Я знаю, что ты хотел бы услышать тогда. Это правда, я бы не стал оплакивать твою смерть. Но знаю, мне бы иногда не хватало твоей помощи. Ты хороший попутчик и вряд ли где-то есть ещё такой, — Геральт стоит на пороге его комнаты и ждёт, когда бард соберется.       — Ого, тоже считаешь правильным сказать мне это, — Лютик скептически выгибает бровь. — Что ж, а я как всегда не знаю, как правильно на подобное отвечать.       — Я решил принять Предназначение, — Лютик поворачивается к нему на пяточках и ждёт пояснений, вытаращив глаза, — но перед этим, я хочу вернуть то, что отобрали много лет назад. Чувства. Так будет правильно.       Лютик кивает, будто понимает. Он хватает свою лютню и спешит за ведьмаком.       — Кажется ты говорил, что вино от Дийкстры украли, — Геральт невыразительно смотрит на сухое пятно на брусчатке, этот запах он не спутает ни с чем другим.       — Вот ведь простофили, наверное, обронили, — Лютик немного нервно пожимает плечами. Ведьмак хмыкает и идёт вперёд, оставляя Лютика и последствия его поступка позади.

***

      Геральт так и не объясняет, как он собирается возвращать свои чувства, оттого Лютику кажется, что они просто слоняются целую неделю без приключений. А ведь барду остро не хватает музы в последнее время.       — Не знал, что ты любитель рыбалки, но неужели сейчас удачное время для неё? — Лютик опирается на ствол дерева и перебирает струны лютни, наигрывая самые простенькие аккорды.       — Я не рыбачу, я ищу джинна, — цедит Геральт, когда вновь попадается мусор.       У Лютика глаза блестят, ведь насколько ему известно, джинн может выполнить три желания. Может, Геральт пожертвует одним для него?       В геральтовых сетях, наконец, что-то сверкает. Ведьмак и бард переглядываются, и Лютик, положив лютню в траву, осторожно приближается к Геральту.       Ведьмак обтирает сосуд от тины и грязи, долго вертит в руках, словно присматривается.       — Геральт, подожди, — Лютик хватается за бутылку ровно в тот момент, когда губы Геральта раскрываются.       — Лютик, что ты…       — Я хочу быть храбрым как ты, любой ценой, загадаешь это для меня? — пробка слегка поддаётся ему, но бард не замечает этого.       — Тебе и правда не помешает быть смелее. Может тогда ты бы не сбегал и не оставлял меня одного с монстрами, — усмехается Геральт, не понимая, как больно ранит этими словами Лютика.       — Ага, когда к тебе вернутся чувства, хочу, чтобы ты понял, что чувствую я, — Лютик отдаёт бутылку Геральту.       Ведьмак долго обдумывает, что сказать и как, ведь нельзя допустить, чтобы джинн его обманул и не обратил желания против них же.       — Что-нибудь чувствуешь? — аккуратно интересуется Лютик, ибо в себе изменений не чувствовал. Геральт молчит долгое мгновение, прислушиваясь к своим ощущениям.       — Похоже, это простая бутылка, — Геральт смотрит на сосуд, а потом выкидывает её обратно в реку.       — Что ж, значит не сегодня, — решает приободрить его бард, — к тому же уверен, друг мой, что чувств ты не лишен, лишь не умеешь их принимать.       Геральт с сомнением смотрит на него. Под ложечкой неприятно стягивает. Давно такого не было, но ведьмак не придаёт этому значение. Он гладит Плотву и собирается её оседлать.       — Истинно смелых людей не бывает, они просто знают, ради чего им стоит проявить отвагу, — Геральт внимательно следит, как бард фыркает и бубнит что-то неразборчиво. Наверняка задумывается о его словах.       Может в его словах и была правда. Лютик не смог бы сражаться как рыцари за свои границы, потому что сам своих не имел. Возможно, его собственные друзья (коих было не так много) не давали в полной мере раскрыться его способности к самопожертвованию, потому что каждый из них мог постоять за себя самостоятельно. Один из них вообще может сражаться в одиночку с целой дружиной. И что уже говорить о любовных подвигах, если твоя любовь рассеивается с первыми лучами солнца? Короткие интрижки, которые помогают забыть о щемящей боли в груди, когда он убегает от монстров, оставляя белого ведьмака один на один с чудовищами. Потому что будет мешать.       Всё, что он может, так это пытаться обелить его честь, скрасить будни да подзаработать деньжат, чтобы вновь не спать на сырой земле.       И с недавних пор услужливо подстелиться под ним.       — Геральт, хоть бы раз дал прокатиться на Плотве до деревни, а то мои ноги скоро будут как у каменного тролля, — привычно завывает Лютик, но идёт вперед, даже не надеясь, что Геральт уступит ему и позволит устроиться на своей лошади.       — Садись, — однако ведьмак вдруг передает ему поводья.       — Ого, спасибо, — Лютик смущённо улыбается. Улыбка растет всё больше, потому что ведьмак пытается скрыть свою усталость и наверняка сейчас думает, как Лютик всё это время мог так путешествовать.

***

      Ведьмак никогда не касается его губами. Он берёт его сзади. Вплетает мозолистые пальцы в волосы на затылке, вжимает лицо в любую доступную поверхность. Таковы правила.       Они долго путешествуют вместе, и обоих не отпускает чувство, что нужно двигаться вперёд. Куда — они и рады бы знать, да только ноги как завороженные — сами ведут. Поэтому они и оказываются у заброшенного охотничьего дома.       Крепкая кровать, прохудившийся перинный матрас, а у её изголовья — оленья голова. Лютик таращится в эти мёртвые глаза, думает, что он, наверное, выглядят сейчас не лучше. На этот раз Геральт вжимает его в стол, что несколько левее кровати. И выбор, куда барду смотреть, не велик.       Геральт не делает ему больно. Не причиняет физическую боль, хотя боль в сердце и в желудке и кажется осязаемой. Но это — всего лишь его чувства, которые до Геральта не доходят.       На копчик Лютика льётся тёплое и приятно пахнущее масло. Коленом ведьмак сильнее разводит ноги барда. В комнате жарко, но по спине Лютика тут же проходится волна холодных мурашек, в тот момент, когда Геральт проводит рукой от затылка по спине до его ягодиц.       Лютик до этого подготовил себя сам, оставаясь в захудалой бане подольше. Он надеется, что ведьмак всё сделает быстро, но сегодня время будто тянется патокой, и Геральт подстраивается под его неспешное течение.       Он кладёт ладони на чужие ягодицы и двумя большими пальцами оглаживает его анус. Лютик пропускает сдавленный выдох, когда в него входят сразу двумя пальцами.       Невыносимо чувствовать подобное. Будто Геральту небезразлично его тело и ему нравится приносить Лютику удовольствие. Чужие пальцы гладят стенки изнутри и разводят напряженные мышцы.       Член Лютика твердеет, хотя Геральт даже не прикасается к его бугорку внутри. Только его прикосновения и желание, только этого ему достаточно для того, чтобы возбудиться.       Геральт начинает дрочить себе. От этого в висках разыгрывается неприятная трель. Он не возбуждает ведьмака. Лютик сверлит зеркальные глаза мёртвого зверя с какой-то обидой и остервенением.       Уже возбужденным членом ведьмак проводит по его раскрасневшейся дырочке. Он не входит, но имитирует поступательные движения, размазывая масло. Сильно прижимается к нему пахом.       Лютик не сдерживается и сильно сжимает основание собственного члена, чтобы не кончить; не показать, что готов кончить от чужих властных движений.       Движения Геральта всегда сильные, размашистые и требовательные. Он входит глубоко, что Лютику так и хочется видеть, как напрягаются его ягодицы в этот момент. Ему нравится тело Геральта. Лютик хочет смотреть на него, пока его берут, если бы не стоящие перед глазами кровать, стол, стена, ни эти оленьи умиротворённые стекляшки, принявшие свою участь.       Бард сам соглашается на это. Мечтает, что однажды ведьмак повернёт его к себе лицом, посмотрит не этими холодными глазами и, если не скажет о своих чувствах, то хотя бы ласково прикоснётся к его щеке, возьмёт за затылок и прижмётся к его мокрому лбу своим.       Лютик тихий, больше не готов объяснять слепому, какого цвета солнце. Но Геральт, в отличии от него, не сдерживает рычание и утробное тяжёлое дыхание. Лютик сильнее зажимает у основания и крепко зажмуривается. Он даст себе кончить после Геральта.       Толчки становятся сбитыми, он на пределе. И в тот момент, когда Геральт обычно в последний раз глубоко и больно входит, он резко выходит и кусает его за основание шеи, кончая ему на спину.       Лютик резко открывает глаза и с громким выдохом кончает следом.       Ведьмак валится на него и тяжело дышит в затылок. Лютик, отходя от оргазма, пытается понять в чём дело, предпринимая попытки скинуть с себя чужое тяжёлое тело.       — Что это было? — бард почти выскальзывает из-под ведьмака. — Я спрашиваю, что это, мать твою, было, Геральт? — Лютик отскакивает от него. Геральт опирается о стол, поправляет свои волосы и, кажется, не собирается ничего объяснять.       Они таращатся друг на друга. В геральтовом взгляде нет желания позаботиться о Лютике, которое он хотел показать этим действием. Он просто решает, что Лютику бы это понравилось. Просто потому, что так надо, а не потому что хочется.       Тогда какой смысл ругать Геральта за это? Он ведь не виноват, что не понимает, что от этого только больнее.       Бард открывает рот, но не говорит ни слова и с усталой ухмылкой уходит привести себя в порядок, а затем лечь на одну кровать с ведьмаком.       «Геральт, я верну тебе чувства, чего бы этого не стоило. Так жить нельзя. Ты не бесчувственный монстр, ты — герой, который заслуживает большего. Ты заслуживаешь любить по-настоящему, » — проносится в мыслях у Лютика, пока он отворачивается от ведьмака, кутаясь с головой в одеяло.       Любовь — очень сложная субстанция. Но это то, что отличает людей от животных и монстров. Это нечто большее, чем инстинкты. Лютик готов поклясться, что Геральт мог бы любить лучше всех, если бы была такая возможность.       Он бы смог любить Цири как свою дочь.       И если выбирать любить безответно и вовсе не любить, то конечно первый вариант. Ибо помимо Геральта, Лютик любит многие вещи в своей жизни. Может Геральт никогда и не полюбит его, но смог бы полюбить его баллады?

***

      Ноги приводят их к Ринде. А точнее к магичке, которая находится в замке этого города. И чем ближе они приближаются к ней, тем больше ведьмак и бард слышат о её безграничных возможностях. Конечно, в это слабо верится, но и другого варианта пока не наблюдается.       Когда они заходят в замок, то, конечно, сами убеждаются в царящей там «любви». Бард с интересом разглядывает парочки, которые будто припаяны друг к другу, однако в чужих лицах и телах нет иных чувств, кроме желания и похоти.       — Удивительно, за столько лет ни разу не видела ведьмака, — произносит брюнетка с фиалковыми глазами, появляясь перед ними словно из ниоткуда, — а встречаю в таких интересных обстоятельствах. Я наслышана о твоих подвигах. Что тебе нужно?       Лютик стоит чуть позади Геральта и не мог не отметить, как эти двое контрастируют друг с другом.       — Говорят, что ты можешь влиять на сознание человека и менять, как тебе угодно, чувства и эмоции, — первым заговаривает бард, пытаясь выглядеть снисходительно, глядя на неё, но всё также прячась за сильную спину. Только вот магичка игнорирует Лютика и продолжает нечитаемо вглядываться в лицо ведьмака.       — Меня зовут Геральт. Если все эти слухи о тебе правда, то велика ли возможность, что ты можешь ещё больше? — теперь в красивых глазах появляется интерес. Магичка представляется в ответ, произносит своё имя с гордостью. Лютик не смог так сделать при первой встрече с Геральтом.       Щелчок её пальцев, и теперь они находятся, предположительно, в просторной спальне. Геральта мутит от резкого скачка в пространстве, бард же приходит в себя куда быстрее.       — Не темни, Геральт, — её голос такой же властный, как и ведьмачий.       — Можешь ли ты вернуть чувства? — она вопросительно выгибает бровь, а затем смеётся.       — Что? Зачем ведьмаку чувства, — магичка даже наклоняется вперед, пытаясь разглядеть янтарные глаза. Неужто кто-то решил её разыграть?       Оба путника стойко выдерживают её тяжёлый взгляд. Она перестаёт улыбаться, увидев, что ведьмак и его спутник говорят серьёзно и ни разу не шутят, складывает руки в замок. Внимательно изучая лица, Йеннифэр постукивает тонкими пальцами по своему плечу. Это интересно.       — Допустим, вы говорите серьёзно, допустим, я бы могла даже это осуществить, но, — от этого «но», у Лютика появляются мурашки, — но правда в том, что я не всесильна.       — Если ты знаешь способ, то говори, если нет, то прекрати нам пудрить мозги, — Лютик выходит из тени Геральта. Он не может терпеть её игры, не сейчас, когда они так близки к цели. Почему-то ему кажется, что всё близится к развязке.       Это чувство где-то на затылке проходится холодком, а в животе из ниоткуда появляется неприятная лёгкость, словно он прыгает со скалы и теперь несётся со скоростью ветра навстречу темнеющим острыми верхушками внизу скалам.       — Не нужно меня перебивать, а тем более подгонять. Спешат на пожар, а нам некуда торопиться, — Йеннифэр встаёт со своего места и как хищная кошка кружит вокруг ведьмака и барда.       — Правда в том, что если хочешь что-то взять, тебе нужно что-то отдать, — она, наконец, останавливается аккурат напротив мужчин.       — Всё мы это и так про вас знаем, — Лютик выходит чуть вперёд, словно прикрывая собой ведьмака, хотя Геральт в этом и не нуждается.       — Чтобы обрести чувства, тебе нужно взять их у кого-нибудь. Да вот только кто пожертвует ими? — магичка разводит руками, мол «жаль, но лично, я тебе в этом не помогу».       Геральт и Лютик переглядываются.       Ведьмак уже делает шаг к двери, как его останавливают, беря за руку. Лютик еще раз смотрит на него, прося мысленно немного подождать, а затем подходит к Йеннифэр.       — Как это сделать? — Йен удивляется острому отчаянию, проступающему на лице Лютика с каждой секундой всё больше и больше. Всё-таки, люди — удивительные существа.       — Вот этим самым кинжалом ведьмак должен проткнуть чьё-то сердце, а мне только останется прочитать простенькое заклинание. Это не сложнее, чем удалить бородавку, — магичка крутит в руках кинжал, который выглядит довольно странно. Казалось, им даже порезаться невозможно: всё лезвие было в странных узорах.       — Пойдем, Лютик, — Геральт удивительно ласково берёт барда за плечо и тихонечко разворачивает к себе.       — Нет, Геральт. Возьми его, — Лютик вкладывает ему в руки странную вещь, которую секундой назад вытащил из рук чародейки, — неужели не найдётся какого-нибудь ублюдка у которого можно было бы забрать то, чего не он достоин?       — Кмх, — прерывает Йен их зрительный монолог, — ведьмак с чувствами ублюдка. Гремучая смесь, на такое я не согласна.       — А что тогда ты предлагаешь? — на висках барда выступает испарина. Он действительно не знает, что делать дальше, ведь, кажется, и этот способ вернуть Геральту его возможность иметь чувства и делиться ими не сработает.       — Кто-то более благородный. Не могла удержаться и залезла тебе в голову, — Йен виновато закусывает губу, — милый бард, добряк и борец за справедливость, правда трусоват. Ты бы мог идеально подойти, если бы мог пожертвовать собой. Исходя из благих побуждений, конечно же.       Чародейка вновь отворачивается, всем своим видом словно показывая, что более не намерена продолжать этот цирк. Она слишком занята.       — Геральт, — бард берёт его руку в свою, решаясь в один-единственный момент, и тогда всё происходит слишком быстро, — поцелуй меня на прощание.       Комнату охватывает свет. Так исполняется последнее желание хозяина джинна.       В ушах гремит тысяча взрывов, а затем наступает оглушительная тишина, когда Лютик сам напарывается грудью на тупой кинжал. Это были самые крепкие объятия, которые довелось испытать Геральту. А затем тело Лютика обмякает.       Геральта как будто контузит. Он не верит в происходящее, видя как его бард, с кровью у рта, замертво падает на пол. Ведьмак успевает схватить тело Лютика в самый последний момент, пока Йеннифэр, очевидно шокированная действиями барда, запинаясь, читает заклинание.       И с каждым произнесенным словом сердце ведьмака сжимается сильнее. Наполняется всеми возможными чувствами, среди которых особенно остро ощущается сожаление.       Геральт смотрит на барда словно другими глазами и не может поверить, что тот был готов на всё ради ведьмака. Не может поверить, насколько сильна была чужая любовь.       Хочется плакать, но, кажется, Геральт не знает как это делать. Ведьмак обхватывает чужое лицо руками нежно и бережно и целует сначала в лоб. Прижимает к себе чуть сильнее и становится до тошноты страшно, когда этот лоб стремительно холодеет. Геральт поводит губами по холодному лбу, словно поглаживая, и целует в щёки. Расцеловывает всё лютиково лицо, легонько прикасается в первый и последний раз к окровавленным губам. Но этого так мало. Этого так мало для последнего желания.       Чародейка отворачивается, даже для неё это сильно. Она не знает, почему по её щекам текут горячие слёзы.       — Разве оно того стоило? — Геральт прижимает его тело к себе и, поглаживая окостеневшие пальцы, вскоре замирает.

***

      Геральт так и не смог закопать тело своего друга в землю. Не смог бы жить с мыслью, что вечно зелёный бард загнивает в земле. Легче сложить печать Игни и сжечь его тело, пустить по миру лютиков прах. Словно он всё ещё странствующий бард, который может неожиданно встретиться ему на пути и принести с собой новые дикие приключения и нашумевшие в далёких краях баллады.       Йеннифэр обнимает его сзади. Ей тоже сложно скрыть эмоции, бушующие внутри. Этот бард пошел на всё, так же, как и она сама: сделала бы всё, чтобы вернуть возможность родить. А ещё она благодарна ему за встречу с этим ведьмаком. За то, что тот может теперь полюбить её в ответ. Она не может обещать любить за двоих или так же, как делал это сам Лютик, однако чародейка может с уверенностью сказать, что сделает всё, чтобы жертва Лютика не выглядела напрасной.       Не тогда, когда их встреча с Цири так близка.