Дождь смоет всё

Пасмурный день всё угнетал, пока такой же угрюмый автомобиль вёз столь же серого человека обратно в свой номер. Сегодня было ничего нового: те же люди, те же переживания, столь ясно было от этой однообразности, что солнце можно было заменить ею. Этот вечер наполнен лишь алкоголем и любовью, к себе, к вульгарному бару и стуку стаканов. Поэт наблюдал вечную картину жизни, никогда не бывшую столь яркой и отвратительной ему. Пусть многие узнавали его в лицо, любил он только одно, и оно ждало его в номере, куда он возвращался каждый раз после пьянки или собрания, чего угодно. Дверь старой машины открылась и Сергей ступил в лужу, заметив про себя, что её вчера здесь не было или как же он не заметил это месиво из грязи и дождя, под которым он вчера стоял, пытаясь смыть смрад и бездействие. В здании пахло плесенью и спиртом, кафе неподалёку, как казалось, источало запах табака, доходившего до окон и беспощадно отравлявшего и без того горький запах самого отеля. Есенин открыл дверь, сбросил пальто и остался лишь в шарфе, но, решив, что она будет ревновать, решил снять и его. -Привет, милая! Он пытался как можно быстрее дойти до стола и стула, на котором легко расположилась его возлюбленная. Петля, аккуратно доведенная до совершенства, спустя несколько недель тренировок по её созданию. Верёвка свисала уже со стола, касаясь лужи: спирта, влаги и кофе. Она впитала некоторую часть этой отвратительной смеси и теперь окончание её окрасилось в коричневый. -Эх, могла бы подождать того момента, как я приду, мы бы выпили вместе. Петля молчаливо лежала на том же месте, но тут внезапно упала, словно навстречу поэту. -Я тоже рад тебя видеть! Но сначала тебя нужно искупать. … Он нежно окунал её конец в мыльную воду и переминал его пальцами, вымывая остатки кофе, заползая всё выше и выше с каждым разом. Немного пожелтевшая ванна и плитка над ней, мутноватое зеркало, протёртое скорей всего грязной или мокрой тряпкой. Тёплый свет доставал лишь до раковины и части ванны, создавая лёгкий полумрак. Сергей ощутил мурашки на своей спине и постарался скорее закончить купание. Вот он достал до крепкого узла, завязанного им самим, он крепко обхватил его пальцами и прокрутил в своей руке, убеждаясь, что промыл его. Затем он аккуратно промыл её под слегка горячей водой, обжигающей его пальцы, или же это она своими ворсинками так впивалась в его кожу. Есенин повесил её сушиться к батарее, но не слишком далеко от себя, чтобы видеть её, как она колеблется под натиском ветра из щелей окна. Он взял бумаги, лежащие на столе и потихоньку начал работу, иногда поглядывая на свою возлюбленную. … Сегодня тот самый день. Небо не видно под толстыми шторами, не пропускающими ни солнце, которое возможно ярко светит на всё вокруг, ни взгляды на его окно. Разбитая ваза весело звенела, когда он ходил туда-сюда по комнате, то останавливаясь рядом с ней, то уходящему обратно к письменному столу. Раз, два, три, четыре, пять, бесконечный топот ног, мыслей, осмысление того, что будет, чёткий взгляд на неё и пустота. Если он сделает это, то навечно закрепит свою любовь, навечно оставит её одну, скорбящую и наслаждающуюся тем, что это была именно она. Решено. Он набрал воды в стакан и выпил его залпом, смывая остатки комка, застрявшего в горле от тоски по ещё не наступившей разлуке. Он взял табурет и её, петлю, подошёл к уже заранее выбранному месту, привязал её, извиняясь за боль, которую ей причиняет, поцеловал крепкую верёвку на прощание и надел петлю на себя. Осталось лишь оступиться. Серые стены, белая скатерть, лужа из испражнений и смрада под человеком, бесконечная любовь между ней и ним, навечно или ненадолго застывшими так, скрепившими свою любовь и веру. Её срезали. Она кричала, но тот, кто слышал её уже мёртв. Возгласы, переговоры, хлопки затвора от усердно работающего фотоаппарата, она тоже погибла вместе с ним. Теперь они призраки в этом отеле, ставшим невероятно популярном, вечно придётся им слышать разговоры о себе и о том, что они сделали. Снова пошёл дождь.