Старый Новый год

      Парень устало массировал виски, смазано проходя длинными пальцами по еле видному шраму под глазом, что слегка отдавал фантомным зудом. Старая фуражка прикрывала строго уложенные, слегка тусклые и лишённые здорового блеска белокурые волосы. За окном было необычайно живо: канун нового года, как-никак, другого ожидать было бы совсем странно и глупо. Вкусная и ароматная еда, красивые одежды и смех. Только вместо того, чтобы также веселиться с друзьями, умирать от убийственно-холодного снежка, что закинули тебе за шиворот, хитрой подножки, свалившей тебя в сугроб или сидеть с приятной бутылкой алкоголя с парочкой забавных историй, наш герой, как и другие работники службы, всего этого был лишён. Главное, из-за чего труженики почти рвали волосы с головы и безысходно выли — время с семьёй. Главное для многих и теперь давно последнее для вышеуказанного лица.       Это скорее радость — всё пропустить, чтобы перестать видеть эти жалкие фальшивки и слышать премерзкие слова. Все в этом кругу были куклами с гадкими ролями, от которых какой-нибудь московский критик сразу бы пришёл в ужас, едко насмехаясь. Обыватель театра покинул бы помещение с криком "позор!", театр закрыт, занавес сожжён. Обычный скудный выбор в декабрь, который, к слову, выбором и не являлся. Можно похвастаться только самой скучной компанией в обезьяннике. Что обычно — это были пьяные и разбушевавшиеся кабаны, которые за полночь могли видеть уже десятый сон. Нередко были и молодые воришки, однако надолго такие тут не задерживались. Но в последние часы хоть намёк на задержанного был большой редкостью. В такой день даже внутренние силы людей были расхлябаны, держались навеселе, и русский даже не осмеливался уличить их в какой-то вине. Сам ведь дружно просиживал штаны с алкоголем и горел, несмотря на минус в комнатушке. Так бы и Россия ушёл с подушкой восвояси, только каприз жизни решил иначе: он здесь.       За решёткой сидел молодой и достаточно коренастый мужчина с красными щеками и любопытно приподнятым носом, предательски выдававшем яркую юность. Она расцветала во всей своей необычной и дикой красе, но внутри уже гнила, если эта гниль не была родословной. В немного порванных перчатках крутилась и вертелась, как мячик, маленькая мандаринка. Прозябшую, её то и дело подбрасывали вверх и ловили, продолжая снова задумчиво перекидывать слева направо, иногда неловко роняя и недовольно поджимая губы. На впалых щеках легко и почти незаметно сновали веснушки, что, кажется, то пропадали, то вновь в игре света кричали о своём присутствии. О так называемом родстве парней могли что-то сказать разве что только синяки под глазами.       Лёгкий фон за стенами здания не нарушал тишину, не мешал и маленьким мышкам делать свои грязные дела. Они пролезали в щель, гордо осаживая тёмные углы и по-хозяйски устраиваясь на своём месте жительства. Старый ящик молчал, только беспорядочно показывая картинки, что ни разу не волновали ни по счастливому стечению обстоятельств единственного заключенного, ни также по счастливому стечению обстоятельств единственного сторожа. — Ро... — неожиданно начал мужчина, откидываясь назад и слегка поворачивая голову в сторону младшего брата, уткнувшегося лицом в стол. Но тут же получил незамедлительный и вкрадчивый ответ: — Нет.       Брови выразительно поднялись. Иронично улыбнувшись, парень продолжил: — Отпусти меня и займёмся своими делами, сделай милость брату, товарищ за товарища, так? — бессовестно повторял тот слова одного старого маразматика, за что получил логичный ответ с глухой издевкой: — Это ты-то говоришь, сеноголовый? Неожиданно стали волновать братики и сестрички? Папочка небось тоже, да? — на скривившуюся гримасу украинца, хмыкнув и вернув пустой тон на место, парень, как и подобает, добавил уже более деловито: — Не в моих полномочиях отпускать тебя, тем более я несу за тебя ответственность. Радуйся, что снова не доложил о тебе отцу.       И они оба об этом знают, однако лёгкая солидарность и такая же ненависть к друг другу жила, поэтому пособничество иногда не казалось столь позорным делом, а даже благородным и вовсе не зазорным. Братья всё знали, но молчали, как партизаны, минуя неловкие и неприличные для их логики вещи, словно не замечая этот лёгкий лучик, пробежавший между ними. Но каждый был доволен. По крайней мере, так думал младший славянин, искренне веривший в то, что родственной связи у них не было и при рождении, только ржавый замок "родня". Но он почти не был проблемой, лишь некоторым раздражающим неудобством. — Всё равно ты подлиза, — угрюмо пробурчал укроп и упал на кровать. Светлое личико сразу же потеряло всякий интерес к разговору. — Для тебя все на одно лицо, — вторит блекловолосый, серыми глазами проходясь по таким же чёрно-белым строкам на бумаге и подписывая их, едва глядя. Скорее машинально, по привычке. Когда всякая рутина накрепко застревает в твоей жизни, будь то работа, а может и отношения, всё становится привычкой с бесконечным циклом. Ты уже даже не помнишь, что было в тот или иной момент, ведь ты действовал как всегда: последовательно и одинаково. Это есть самое худшее, но в то же время и самое спокойное и тихое проживание. Жить по привычке, не задумываясь, лишь иногда на выходных позволяя системе перегореть и вновь подключиться к общей работе. Но и это происходило редко, и тем меньше, тем тише была жизнь.       Пожелание такого образа жизни было не его, но Россия, в отличие от Украины, смирился с судьбой и принял её такой, посчитав сопротивление бесполезными попытками оттянуть неизбежное. Сейчас же можно насладиться этими тишиной и спокойствием в полной мере, даже если это лишь повязка на твоих глазах, а ты уже стоишь у не раз окровавленной и испорченной кирпичной стены с другими соотечественниками, босой и замёрзший, продолжая успокаивать себя тишиной. Трусость — есть защита и спасение, но то, что может стать спасением, как и лекарство, может стать ядом.       Пробил новый час, скоро послышатся залпы салютов. И ещё несколько таких же быстрых часов. — Иногда мы не слишком ценим время, да? — Кто знает, есть некоторая романтика в том, как люди к нему относятся. Заметь, каждый по-своему. Хоть проще всегда поделить их на группы, чтоб не заморачиваться. Индивидуализм нынче вне закона. — О, так ты это всё же признаёшь? — А я и не говорил обратного. Тебе стоило принять новые устои и правила, в худшем случае вредного и горделивого человека выкидывают за борт. — Знаешь, я тоже умею использовать метафоры, умник. Но не побоюсь сказать прямо, что если все продолжат плясать под дудку вождя, не пройдёт и года, как дудка станет пистолетом. А мы станем частью весёлого дурдома с озлобленными и годными людьми. Но только забавнее будет то, что скорее мы перегрызем друг другу глотки, чем виновнику "утопии". — Если тебе столь скучно, я включу звук в телике или принесу что-то из игр, если есть конечно. — Я хочу поговорить с тобой. Я ведь вижу, что ты не меньше меня презираешь это, но трясёшься за млеющую тихую жизнь. Но разве эта жизнь твоя? — А чем хороша твоя жизнь в вечном презрении и страхе? — Давай поиграем, — лисьим голосом предложил блондин, подвинувшись.       Ответ был таким же быстрым и необдуманным. Понятно для хозяина, что и задумываться не стоит, как в сделке с бюрократами или того хуже, политиками. — Откажусь.       Фальшиво-огорчённо вздыхая, Украина театрально поднял голову к небу. — А ведь раньше ты любил со мной играть, что сейчас случилось, неужели смирился с тем, что тебе меня не победить? — Ты просто лицемерный жулик, ясное дело, что выиграть, когда за рукавом у тебя тузы — дело невозможное, — пресно отвечает РСФСР, едва вытягивая глухие гласные. — А если сейчас? Вряд ли тут у меня что-то есть и будет. Карты у тебя есть?       Глаза русского заплыли в пыли, на миг поднятые, они блеснули в темноте и вновь отразили в себе скуку и незаинтересованность. Но вздохнув, он бледной рукой со скрипом открыл старый ящик и не глядя достал первую попавшуюся вещь: шашки с мягкими царапинами и потёртостями на толстой лакированной поверхности. Предмет передали через решетку, получив в ответ недовольный взгляд, но и кивок в благодарность.       Теперь тухлое место раздавалось размеренным скучным стуком доски и шуршанием одежды. Волосы покачивались в такт движению, рассекая сухой воздух, болезненно сидевший в горле; обычный кашель покажется сказкой, по сравнению с этим, где неправильный вдох раздирал гортань. Первая шашка прошла с нарочито громким стуком и, прошагав, вернулась обратно, уже со скрипом, и так по новой. Украина иногда то и дело комментировал и освистывал действия, даже если они являлись его же детищем. Но это было скорее с виду детской проказой, чем местью за такое халатное и равнодушное отношение к себе. Решить разыграть совесть в сероглазом юноше подобным действием было бы нелепо, скорее раззадорить медленно нарастающую злость и возмущение. Последний упорно старался отводить взгляд на листы, чиркая по ним ручкой и не замечая, как иногда уже начинал раздирать бумагу. Линии были слишком прерывистыми и нервными, что отчасти стало отражением его души. Постепенно фитиль догорал, а звуки стали невыносимой пыткой, пока кулак не ударил по столу, подбросив стоящие на нём предметы в воздух. В воздухе застыл пронзительный и такой же грубый крик немого возмущения парня, вложенного только в один удар, но передавшего всю свою раздражённость и недовольство. — Нервишки шалят, снегурочка? — Когда это я стал снегурочкой? Не слишком ли ты стал панибратствовать со мной и кривить нос хоть при слове о дружбе? Или неужели лицемерие теперь для тебя не что-то мерзостное и чуждое, а родное? — распаляется Россия. — Вечно ты начинаешь искать пороки, как только слышишь хоть что-то похожее на упрёк или оскорбление в свою сторону. Снежный и холодный, хоть на самом деле твой резвый язык не столь окоченел, как морда, — насмешливый хмык сопровождался вьюгой, тарабанившей по стёклам и разгонявшей ветки деревьев в стороны. Снег хлопьями напрасно врезался в каменные стены, будто поддерживая дерзкий лепет мужчины, — Интересно, как твой язычок сыграет ниже? Хотя, думаю, Дед Мороз давно удовлетворил себя в этой тайне.       В молчании бледные губы искривились в оскорблённой гримасе, хоть глаза были по-прежнему пусты. Нарочито возбуждённым ропотом он проклинал дурость старшего брата. Неудивительно, что тот не был любим, являясь погремушкой и шуткой, на деле ценности имея столько же, сколько ободранная книжка сказок с наивными мечтами. Озлобленный и раздосадованный, Украина кусал кого угодно, просто из-за своей гордости и упёртости, которую не мог вовремя подавить, как того требовала жизнь. Наивно считать, что несгибаемость — есть победа, ведь это, скорее, самый быстрый конец для мечтателей.       Рука берёт связку ключей, они весело стукаются друг о друга под довольную улыбку украинца и Россия раскрывает решётку нараспашку, в ожидании остановившись напротив. Вот та свобода, которой тот требовал. Конечно, время, которое братец должен был подождать в кутузке можно назвать мелочным, однако что уж будет от оставшейся парочки часов? Бой курантов хотелось встретить в тишине со стопкой алкоголя в руке, а не в компании хохла. Тишина всегда была лучшим его другом, нежели эта мигрень. Она стала для него тем самым миром, что заботливо укроет тёплым одеялом неведения и молчания, ведь что слаще спокойствия для него? Золотая середина, в которой нет места тревоге и счастью. В конце всё это ведёт к разочарованию, а середина, считай, искусный сон без сновидений, отдых от извечной скорости и движения.       Вставая, достаточно высокий парень навис над младшим братом, тот отстранённо стоял и уже не смотрел на него. Рука легла на плечо, затолкнув Россию в камеру и швырнув его в сухую стену. С крошками шпаклёвки и пыли тело скатилось на пол, судорожно вздохнув. — Хоть бы раз мог поднять руку, слабак. Прикрываешься разумностью, а сам просто размазня лицемерная. Только посмотри на себя. — О, то есть сила для тебя — это поднять руку! Очень умно, профессор! — взорвался служивец, резко вставая и гневно поднимая голову. Было, кажется, уже видно, как вены на висках взбухли от напряжения, а зубы сжались в досаде. — Может тогда мне стоит поставить второй фингал для профилактики? Одним, видно, как всегда не наелся. Вечно нужна добавка!       Ответом послужил кулак, от которого РСФСР поспешно уверенулся, ударив незадачливого провокатора коленом. Тот с грохотом упал на сероглазого, придавив собой и без того не слишком крепкое тело. Но, спохватившись, русский использует неожиданное преимущество: коварным хватом он берётся руками за чужую шею, сжимая в удушливой давке, пока ноги в берцах стукаются и дёргаются, стараясь задеть чёрта. В лёгких оставалось всё меньше кислорода и, судорожно бегая глазами, Россия руками вцепился в лицо, как лапами, отталкивая старшего от себя, следом залезая ногтями под кожу и в глаза, бесцеремонно царапаясь и глухо отчаянно рыча. И так пока неожиданно в голову не пришла идея открыть пасть и резко укусить клыками, впиваясь в мышцы сквозь хлопчатую ткань. Украинец чувствовал, как боль судорогой проходила по руке до самого плеча и его разразил грохочущий больной с лёгкой хрипотой, но наполненный азартом и ликованием смех: дела сейчас шли для него далеко не в гору. Словно голодная псина, парень кусал брата и чуть ли не отрывал от него куски плоти, желая вздохнуть. Когда же его рука осложнила хват, вывернувшись, Россия ударил Украину коленом в живот, за что в тот же момент получил смазанный удар в нос. Кажется, послышался лёгкий хруст. — Да ты пиздаёбина! — Та сам ти пиздаебина!       Но ни о чём не жалеющие мужики вновь сцепляются в схватке, друт одежды, издавая только рычание и едкие ругательства. Клочья одежды и волос летят во все стороны и тут же буйные молодцы принимаются уже душить друг друга. Сквозь кафельные зубы капала черная кровь, едва отливающая красным рубином, белая рубашка была безбожно испачкана в грязи и пыли каморки, а в груди пылал адский огонь, пылающий энергией и энтузиазмом разодрать близкому лицо, сломать ногу и палец, оттяпать часть щеки или, того хуже, выколоть глаза. Но обходилась эта парочка пока только синяками и ушибами с щиплющими царапинами, да парой тройкой обидных слов под праздничные искры фейерверков, что воодушевлённо радовали глаза тысячам, но только не забывшивмся в своём мире странам. И вновь клубок завертелся с новой силой, злобные маты полетели в грудь, братья покатились и, стукнувшись о холодный бетон, по инерции вновь столкнулись телами, после чего в тот же момент одновременно оттолкнули друг друга. — Папенькин сынок! — рявкнул украинец. — Максималист недорощенный!       Оба тяжело дышали по разным углам, сверлили друг друга взглядами, скалили зубы с острыми клыками, подобно волкам, и вытирали едва ли запёкшуюся кровь. Колени были безобразно разодраны, требовали к себе немедленного внимания, обляпанные и испачканные, но забытые, как и прочее трепьё, что теперь мятыми тряпками свисало с советских республик. Боль доходила с лёгкой задержкой, но пораждала всё больше нервных импульсов, вынуждая болезненно прижать задетые конечности и задать паузу, отдавая время новыми торопливым броскам предложений. — О да, максималист недорощенный, но, блять, не червь, который готов и любит сидеть в углу, только бы его не трогали. Авось птицы не заметят, только, блять, так не работает, открой глаза! — Я не хочу жертвовать всем ради больного желания какого-то ребёнка, что ещё не вырос из песочницы. Обойдусь, ведь это лучше, чем кричать на дереве, когда внизу поджидают голодные волки. Ты даже не знаешь, как будешь это делать и хочешь ввязать меня в сомнительную авантюру, в которой прощенья нам не видать. Ты больной, чтоб считать, что я на такое пойду?! — разразился скандальным вопросом русский, исказившись в слепой ярости. — Ну раз ты такой умный и видишь, нет, даже знаешь! к чему мы придём, должен и заметить, что тот уже не в очень хорошей форме. — Украина лукаво сощурился. — В моральной и физичекой, а конец ведь одинаковый, как ни растягивай своё спокойное время, которое скорее как пробка.       И когда УССР заметил таящийся в глазах проблеск страха и неуверенности, резко вскидывая голову, словно добивая, четко добавил: — Не я живу мечтами, а ты, Россия!       И тишина. Тот смотрел с пустым взглядом, хмуро, словно сквозь, не ощущая, как на губы скатывалась горькая сталь и, усмехнувшись, наконец ответил: — Все мы живём мечтами, но моя больше всего приближена к достижимому, а ты идиот. Брат. — А ти депресивний уебок, — вторит украинец с напускным акцентом, неудоволетворённо вздирая нос кверху.       Повисла унылая нить молчания, заклевавшая головы тяжёлыми свинцовыми парадосками и рассуждением. На долю секунды взляды поднялись и, встретившись, смутились, в ту же секунду раздражённо прячась. — Вали уже отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели, — раздалось тускло и сыро.       Русский смотрел с презрением и отчаянной попыткой забить гвоздь до конца, но брат не уходил. Он снова смотрел своими дьявольскими глазами, словно смеясь в лицо, что заставило блондина снова вздорно вздохнуть и откинуться назад, неожиданно сдавшись. По мышцам разлился горящий свинец, а горло вместе с тем затопило тёплым мёдом, сливая всё воедино.       За окнами бился в дребезги салют, звон и песни перебивали друг друга на размах, словно соревнуясь, а грязная тухлая комната всё так же оставалась единственным нужным покоем, в котором его так и оставили. Он не слышал шагов, но чётко ощущал под сомкнутыми веками, как дребезжал воздух и скрипели клетки, заперевшие его тут, наверное, до следующего перерыва. И вновь захлестал шум под окном.