Во временное пользование

Some days I'm just a silhouette Tryin' to save me from myself

Еще до того, как Николай унаследовал империю отца и стал королем американского торгового флота, он сбегал с семинаров по финансовому праву на спортбайке и кормил Зою фисташковым мороженым в прибрежной забегаловке в Джерси. Вот и сегодня он берет ее под локоть, когда они снова идут вдоль мокрой полосы пляжа, усеянного обломками ракушек, но Зоя выдергивает руку и уходит вперед – зыбучие провалы остаются там, где в песок ступают ее босые ноги. Вообще-то, они не встречаются и вместе не появляются даже на территории кампуса, хотя Николаю как председателю самого престижного студенческого клуба в Гарварде не пристало на каждую вечеринку являться без подружки, прямо туда, ко всей этой рафинированной публике и одиноким девицам, мечтающим заползти к нему в штаны. Что бы там про него ни говорили, Николай не из тех, кто готов одновременно затащить пару-тройку первокурсниц в постель. Максимум одну. Ну, хорошо, двух, если он будет в хорошем расположении духа, на шестидесятифутовой яхте, со стаканом водки с тоником и малостью чудесного кокаина. Николай равняется с Зоей, нагибается к ней и как ни в чем не бывало впивается зубами в вафельный стаканчик, который она держит в руке. Она нравится ему. Возможно, впервые в жизни он хочет, чтобы все так и оставалось – чтобы он покупал ей мороженое и иногда она говорила ему за это «спасибо», а иногда – «Признаю, что-то в тебе все-таки есть, Ланцов» или «Даже не надейся, что я влюблюсь в тебя, но для самовлюбленного бонвиана ты поразительно хорош». Но, конечно, она уже влюбилась в него, и Николай это знает. Сколько он себя помнит, никто не может перед ним устоять, он был лакомым кусочком на каждом блюде с тех пор, как отец впервые вывел его в свет. «Ты должна быть рада, что он не слышит тебя сейчас. Иначе ты бы уже была в его постели», – вот что про него говорили. Зоя была не из его круга – сирота, тетка которой погибла во время теракта в башнях-близнецах, она никогда не училась в школах с проживанием, не проводила зимние каникулы в Куршевеле и не вращалась в модных кругах. О себе она не рассказывала. Все, что Николай знал, он прочитал в ее досье – разумеется, во многом благодаря своему природному обаянию и немногим – благодаря зеленому, наивному перваку, единственному и любимому сынку своего отца-ректора. И хотя они были разными, Николай знал, что Зоя тоже не лыком шита. Если все девушки хотели Николая, то многие парни хотели Зою. Вот так они могли стать типичной гарвардской парочкой, королем и королевой любой вечеринки. Потом вселенная каким-то образом простила ему все его проступки, тщеславные амбиции и эгоистичную жестокость, и он больше не покупал Зое мороженое по пятницам, а занимался с ней любовью до полудня и заказывал завтраки в номера лучших отелей Европы. В конце концов, она любила его. Возможно, слишком сильно, чтобы он понял, что там-то и крылась сущность трагедии: Николай надеялся заполучить Зою, как ценный и недостижимый трофей, очередную неподвластную ему вещь – вот только мальчишка, каким он был в двадцать два, этого еще не осознавал. Николаю нравилась Зоя, как нравились острова и океаны или высокий градус старого рома на борту его первого, дорогого сердцу лайнера, на котором порой он сам ходил до Сингапура или берегов Австралии. Возможно, за годы совместной жизни он начал испытывал к ней что-то большее. Но, когда Зоя от него уходила, Николай даже не подумал ее остановить.