Вольности

      В доме Рылеева постепенно собирались члены тайного общества. Кондратий Фёдорович всякий раз с надеждой оборачивался на входную дверь, но человек, занимавший последнее время все его мысли, всё не появлялся. Пришёл Каховский, разглаживая заиндевевшие усы и стряхивая подтаявший снег со своего цилиндра, практически одновременно прибыли Оболенский и Панов, Муравьёв появился спустя некоторое время, подтянулись остальные товарищи, чьи судьбы были переплетены между собой причудливой вязью заговора. Не было лишь его.       Пока Каховский читал вслух отрывки из книги, посвященной Французской революции, вызывая одобрительные возгласы товарищей, Рылеев, делая вид, будто столь же увлеченно слушает Петра Григорьевича, изо всех сил старался не коситься ежеминутно в сторону двери. Конечно, конспирация была вскорости провалена, потому что, стоило входной двери хлопнуть, как истомившийся Рылеев, резво, будто мальчик, вскочил со своего дивана и поспешил встречать долгожданного гостя, не замечая понимающих взглядов товарищей. Все знали, что Кондратий Фёдорович был натурой утонченной, пылкой, как и все поэты, и новым его увлечением, сам того не зная, стал князь Сергей Трубецкой.       В коридоре и в самом деле стоял Трубецкой. Кондратий Фёдорович гулко сглотнул и поднял на него взгляд карих очей, отчаянно смущаясь своей реакции на близость князя. — Вы пришли, Сергей Петрович, — воскликнул поэт и слегка поморщился: возглас получился слишком уж радостным. — Простите мне опоздание, Кондратий Фёдорович. Я, право, спешил, как мог, — Сергей принялся стаскивать свою тяжелую шинель, под которой скрывался мундир, удивительно, по мнению Рылеева, подчеркивающий стать князя. Поспешно приблизившись, Кондратий помог Сергею снять шинель и сам повесил ее на крючок. В волосах Сергея жемчужинами красовались крупные хлопья снега, привлекшие взгляд Рылеева. Не успев подумать о том, как отреагирует на его действия князь, Кондратий неосознанно потянулся рукой к смоляной гриве Сергея и легкими движениями стряхнул подтаявший снег. Когда состояние его шевелюры показалось Кондратию удовлетворительным, он медленно отвел руку и, опустив глаза чуть ниже, встретился взглядом с Трубецким.       Смутившись и заалев щеками, как маков цвет, Рылеев практически отшатнулся, увеличивая расстояние между грудной клеткой князя и собственной рвано вздымающейся грудью. — Благодарю, Кондратий Фёдорович, — раздался тихий голос князя, и Рылеев, вдохнув поглубже, жестом предложил ему следовать за собой. — О, Сергей Петрович. Наконец-то все в сборе, — приветствовали его товарищи, стоило им войти в гостиную.       Кондратий Фёдорович уселся обратно на диван, с которого так поспешно вскочил, и со смесью ужаса и удовольствия обнаружил, что Сергей проследовал за ним по пятам и сел рядом, едва ли не соприкасаясь с ним бедрами, вместо того, чтобы присоединиться к товарищам, занявшим места за столом с закусками. Бедное сердце Кондратия ёкнуло так, будто готово было выскочить наружу, прорвав заслон рёбер и мышц, природой призванных предотвращать подобные случаи.       Оболенский лишь вздохнул, отведя взгляд от красного, как свекла, лица своего друга. Кондратий совершенно не умел сдерживать свои чувства. Это собрание, проведенное бок-о-бок с Сергеем, покажется Кондратию бесконечным.

***

      Рылеев сидел, как на иголках, практически не участвуя в обсуждении. Занятый своими мыслями, он лишь наугад кивал, когда к нему обращались товарищи. Сидя довольно близко к Сергею, он мог ощущать тепло его тела, которое до дрожи волновало разум и душу. Сдвинься он еще немного вправо, и нога его смогла бы прижаться к ноге Сергея. А тот сидел, как ни в чем не бывало, даже не подозревая о мучениях Кондратия.       Но еще хуже было ощущать терпкий запах Сергея, этот природный мужской запах с нотками табака и кожи, который кружил головы дамам и разбивал слабые сердца бедных поэтов. Кондратий скользнул языком по зубам, неосознанно ища и вкусовых ощущений. Каким может быть на вкус Сергей Трубецкой? Горьким и пряным? Соленым от пота?       Поймав себя на подобных мыслях, Кондратий мысленно одернул себя. Душа поэта лёгкая и невесомая, как пичужка. Она не приемлет суеты, грязи земной. Она легко влюбляется, привлеченная чьим-то светом, будто мотылёк, летящий на огонёк свечи. Кондратий чувствовал себя так, будто его крылышки вот-вот опалит такое красивое, но такое опасное пламя. Его увлеченность невинна и чиста. Должна быть таковой. Но, как бы Кондратий ни старался, изгнать из мыслей голое сильное тело, накрывшее собой другое, изящное, худое и слабое, удавалось далеко не сразу.       Постепенно Кондратий, поначалу сидевший с прямой, как палка, спиной, расслабился, обмяк на диване рядом с Трубецким и позволил себе искоса взглянуть на своего соседа. Взгляд его упал на сдвинутые колени вечно подтянутого князя, который не терял военной выправки даже в дружеской обстановке. И… на его беспокойные руки. Трубецкой неосознанно потирал пальцами то одну, то другую руку, явно испытывая дискомфорт, и было от чего: на тыльных сторонах ладоней его кожа обветрилась на морозе, образовав сетку красных трещинок, которая наверняка отчаянно зудела. Эти бедные многострадальные ладони тронули сердце Кондратия, мгновенно изгнав все жаркие сцены с участием князя из его разума. Он заёрзал на месте от желания бережно взять замерзшие руки князя в свои, отогреть их своим дыханием. — Кондратий Фёдорович? — внезапно прорезал тишину, в которую погрузилась комната, вопросительный голос Трубецкого. — Д-да, Сергей П-петрович? — Рылеев насилу оторвал взгляд от его ладоней и нашёл в себе силы заглянуть в его глаза. Трубецкой смотрел так пристально и внимательно, что Кондратия мгновенно прошиб холодный пот. — Все уже разошлись. А вы смотрели на меня и не реагировали. Все в порядке? «Нет, не в порядке!» — хотелось крикнуть Рылееву, но он в ответ лишь промычал что-то невнятное и поднялся с места, разминая затекшее тело. Сергей Трубецкой, решив, видимо, что сегодня членораздельной речи от Кондратия не добьется, встал и пошел было к двери, но его остановил срывающийся голос Кондратия: — Подождите одну минуту, князь. — Я просил, Кондратий Фёдорович, не называть меня согласно титулу, — мягко пожурил его Сергей, оборачиваясь. Рылеев тем временем выдвинул ящик стола и вытащил оттуда баночку с неизвестной субстанцией. — Вы простите мне одну вольность, Сергей Петрович? — спросил он, вертя в руках злосчастную банку.       Сергей только кивнул, с интересом глядя на бледного, но решительного Кондратия. По правде говоря, он часто последнее время прощал ему некоторые двусмысленные вольности, ожидая все новых и новых. — Тогда сядьте на диван, пожалуйста.       Непривычно покорный Сергей подчинился, вновь развалившись на диване, откуда минуту назад встал. Ему было любопытно, что учудит поэт на сей раз.       Приблизившись, Рылеев вдохнул поглубже и пристроился рядом, повернувшись вполоборота к Сергею, да так, что их колени внезапно соприкоснулись. — Позвольте вашу руку, — Кондратий протянул свою в ожидании, и через пару секунд в нее легла большая ладонь Трубецкого. Тот не вполне понимал действий Рылеева, но ожидал продолжения. — Я просто не мог не заметить плачевное состояние ваших ладоней, — приговаривал Рылеев, открывая баночку. В ней обнаружилась мазь, отдающая травами, — это хорошее средство, моей дочке помогает. Видно, кожа у вас чересчур нежная к холодам… — Кондратий замолк, боясь задеть гордость князя, но тот сидел спокойно, не отнимая руки. — Вы позволите? — спросил поэт, и Сергей кивнул, наблюдая за этой смешной заботой. — Всего лишь обветрились. Как морозы кончатся, сойдёт, — сказал он вполголоса, чтобы не спугнуть Кондратия, сосредоточенно и аккуратно втиравшего мазь кончиками пальцев. — Больно смотреть на ваши руки, Сергей Петрович. А ведь они у вас красивые… — тихо сказал тот, отпуская одну руку и взяв Сергея за другую. Трубецкого внезапная похвала смутила, хоть внешне он и остался невозмутимым.       Когда обе руки оказались щедро смазаны кремом и Рылеев остался доволен результатом, Сергей посмотрел ему прямо в глаза, постаравшись сказать как можно мягче: — Мне известно, Кондратий Фёдорович. Поэт как-то неловко съежился, сразу догадавшись, о чем пойдет речь. Отвел глаза, сцепив пальцы в замок. — Всем уже давно известно, Сергей Петрович, — едва слышно ответствовал Рылеев, — эка невидаль. По комнате разлилось молчание. — Думаете, не вижу я, как насмешничают товарищи мои за моей спиной? — Вновь начал Кондратий, и голос его креп с каждым словом. — Думаете, не знаю, что со всех ног бегу встречать вас у двери, будто пёс припозднившегося хозяина? Или, думаете, не замечаю этих жалостливо-брезгливых взглядов, которыми меня беспрестанно потчуют? Поэт, мечтатель! Совсем его с ума свела муза, совсем запутала, сбила с пути истинного! Заставляет разум мутиться от страсти при взгляде на мужчину! Вот что они все думают обо мне. Пройдет, переболит, перебесится! И я так думал. — Последнюю фразу Кондратий практически прошептал, так, что Сергей, оглушенный шквалом откровений, чуть было ее не пропустил. — Кондратий Фёдорович… — он прочистил горло, — вы простите мне одну вольность?       Кондратий поднял взгляд на Трубецкого, опасаясь увидеть в его глазах презрение или и того хуже — жалость. Но серые глаза князя смотрели серьёзно и понимающе. — Я прощу вам что угодно, Сергей Петрович, и вам это известно. — Тогда, позвольте вашу руку. Пришла пора Рылееву, зардевшись, вложить в большую ладонь Трубецкого свою, узкую и изящную.       Сергей, недолго думая, притянул ее к своему лицу и прежде, чем Кондратий успел сказать хоть слово, крепко поцеловал прямо в раскрытую ладонь, пахнущую кремом. — Ах, — удивленно вырвалось у Кондратия, но Трубецкой не дал ему опомниться, нежно лаская губами каждый пальчик, целуя подушечки пальцев и костяшки. — Не слишком ли я нахален? — поинтересовался Сергей, сжав его ладонь в своих. — Не понимаю, зачем это вам, Сергей Петрович, — прошептал Рылеев, пряча глаза, — удел поэта — быть безоглядно очарованным, влюбленным, гореть, будто мотылёк, объятый пламенем свечки, страдать. — Вы хотите страданий, когда я предлагаю вам свою благосклонность и полное согласие с желаниями вашими? — удивленно спросил Трубецкой, и Кондратий отчаянно замотал головой, будто боялся, что тот немедля встанет и навсегда исчезнет из его жизни. — Я лишь хочу сказать, что не понимаю вашего интереса к своей персоне. Кто вы, такой красивый, такой сильный и благородный, и кто я… — Поверь мне, Кондратий, — Сергей внезапно перешел на «ты», решив наплевать на весь политес, — влюбиться в поэта, пожирающего тебя пламенными очами, так очаровательно смущающегося, тоненького и изящного, как молодая берёзка, сохранившего в себе юношескую грацию, гораздо легче.       И Кондратий поверил. Он поверил бы любым словам Трубецкого, он сделал бы все, чего бы тот ни пожелал — настолько зависимым он был на самом деле. Захоти князь приспустить его штаны и взять прямо на обеденном столе, сделать его полностью своим — Кондратий с радостью позволил бы это ему. Но Сергей не собирался лишь брать — он предлагал взамен другую ценность — взаимные чувства, о которых Рылеев даже не смел мечтать. Происходящее походило на самое прекрасное сновидение, и Рылеев решительно не хотел просыпаться.       Натужно сглотнув, Рылеев потянулся к Трубецкому, чтобы изучить, запомнить, пока эту возможность не отняли, пока тот не передумал. Князь позволил ему коснуться себя, и даже больше: откинулся на спинку дивана и потянул Кондратия на себя. Тот, отчаянно смущаясь, оседлал его бедра, раздвинув ноги, и его эрекция, от последних событий ставшая совершенно каменной, открылась Трубецкому во всей красе. — Мы можем не торопиться, — тихо сказал Сергей, осторожно, будто боясь спугнуть, погладив тощие ляжки Кондратия. — Нет, я не хочу ждать. Не могу, — зашептал Рылеев. — Уже давно? — понятливо вздохнул Сергей, рывком пересадив его еще ближе к себе, практически задевая его эрекцию своей. Сильные ладони легли на чуть отставленные назад ягодицы Кондратия, на пробу сжав их сквозь штаны, и Кондратий засопел куда-то ему в шею, оттопыривая худой зад навстречу долгожданным прикосновениям. — Так давно, что я не согласен ждать ни минуты. — Позволишь ли ты… — Я позволю всё, что угодно, — перебил его Кондратий, и Сергей, не утруждаясь больше расспросами, нагло раздвинул его губы языком, сразу втягивая в грязный, развратный поцелуй. Кондратий тоже ощущал себя грязным и развратным, но его давно уже это не тревожило — не тогда, когда он лениво и мокро целуется с предметом своего воздыхания, когда ягодицы сминают властные пальцы, а члены медленно трутся друг о друга через одежду, пачкая бельё смазкой, превращая поцелуй в сладкую пытку. — Клянусь, твои губы не давали мне покоя, — Сергей, отстранившись, провел большим пальцем по нижней губе Кондратия, и тот, сам от себя не ожидая, поймал губами фалангу пальца и, обведя языком, пососал её, не отрывая взгляда от потемневших глаз Сергея, чувствуя на языке привкус лекарства, которое он втирал князю в руки.       Выпустив палец князя и внезапно вспомнив о своем желании испробовать его на вкус, Кондратий порозовел скулами, хотя, казалось бы, куда уж больше, но решительно поднялся с насиженного места, чтобы опуститься на колени перед Сергеем, жестом попросив развести ноги. — Мне нужно знать, — хрипло сообщил Кондратий ширинке князя и потянулся расстегнуть ее.       Стояк Сергея натянул белую ткань, и Кондратий в нетерпении запустил руку в его белье, вытаскивая горячий член наружу. Обычный член среднего размера, перевитый венами, с крупной розовой головкой. Это зрелище было не ново для Кондратия, но почему-то во рту собралась вязкая слюна при виде прозрачной капельки смазки, выкатившейся из дырочки уретры, и губы заныли от потребности обхватить член. Определенно, ни разу в жизни он не испытывал такого желания совершить грехопадение при виде мужского органа. Но первостепенное значение, разумеется, имел для него тот, кому орган этот принадлежал. — Я неопытен в этих вещах, — хрипло предупредил Рылеев, обдав жарким дыханием чувствительную головку члена, покачивающуюся в сантиметре от его лица. — Мы никуда не торопимся, Кондратий Фёдорович, — Сергей провел пальцами по его худой щеке. — Просто Кондратий, пожалуйста. Отчества неуместны, когда я сижу у твоих ног, готовый принять в себя твой член. — Рылеев сосредоточил своё внимание на члене, и, смочив губы слюной, приоткрыл рот, на пробу обхватив упругую головку губами и слизывая каплю смазки, что не давала ему покоя.       Во рту разлился мускусный вкус, такой же терпкий, как и запах Трубецкого, и Кондратий довольно зажмурился: любопытство было удовлетворено. Однако, останавливаться на достигнутом он не собирался. Короткими поступательными движениями он начал пропускать член вглубь своего рта, обласкивая его губами и прослеживая вздувшиеся вены кончиком языка. Подняв взгляд на Сергея, он не без внутреннего самодовольства отметил, как пристально тот наблюдал за его действиями потемневшими от похоти глазами. Сергей гулко сглотнул, встретившись взглядом с Кондратием. В больших карих глазах плясали бесы, а тонкие губы были растянуты членом — Кондратий рвано дышал через нос и старательно хлюпал слюной вокруг ствола, стремясь заглотить поглубже. Это было невероятно пошло, развязно, но вместе с тем щеки Рылеева горели румянцем, и в действиях сквозила неуверенность. Неопытность Кондратия была очевидна, и Сергей чувствовал, как потихоньку сходит с ума от его неумелых ласок.       Кондратий забрал в себя столько, сколько мог, не давясь. Он не решался пропустить член в горло, зная, что непременно поперхнется с непривычки и испортит все впечатление, поэтому сжал пальцы на оставшейся части ствола, что не поместилась в его рот, лаская в такт движениям своей головы. Подняв глаза, он смотрел на реакцию Сергея, и ему определенно нравилось. Нравилась мысль, что именно он способен довести любимого князя до такого состояния. Возможно, если он постарается, Сергей даже захочет повторить… — Я… долго не продержусь, — предупредил Сергей, запустив пальцы в волосы Кондратия и поглаживая его голову, не пытаясь больно схватить и насадить на себя. Увлекшийся своим греховным занятием Кондратий убавил пыл, сглотнул слюну и с пошлым звуком выпустил член изо рта, досуха облизав его со всех сторон. Сергей глянул вниз и затаил дыхание: широко расставив колени для устойчивости, в расстегнутых и приспущенных штанах, свободной рукой лаская покрасневший от прилившей крови член, торчавший из прорези ширинки, Кондратий был великолепен. Как так получилось, что на коленях был Кондратий, но совершенно очевидно было, что из них двоих преклоняется именно Сергей? — Если желаешь продолжить, я предложил бы изменить положение и перебраться в более удобное место, — робко сказал Сергей. — Я желаю, — Кондратий положил руку на колено Сергея, используя его, как опору, и Сергей поддержал его под локоть, помогая подняться. Но, посмотрев на то, как тот стоит, чуть пошатываясь на затекших ногах, решился и бережно подхватил его на руки под коленями. — Серёжа, что ты, — Рылеев испуганно схватился за его плечи, — поставь меня, я сам дойду! — Не отпущу, — прошептал Сергей, крепче прижимая к себе своё сокровище и смазано целуя в висок, — обними мою шею.       Кондратий, сдерживая улыбку, нежно обхватил его за шею, и Сергей понёс свою драгоценную ношу в спальню. Снизойди до них ангел в этот момент, он прикрыл бы лик рукой и улетел, теряя перья, спасая невинный взор от развратного вида, открывшегося ему. Один мужчина в скособоченном мундире, висевшем на одном плече, бережно держал в руках другого мужчину в спущенных до середины ягодиц штанах и с торчащим, как кол, членом. Тот смущенно скрывал лицо на шее первого, будто пытался спрятаться от всего мира, укрыться в кольце его рук.       Ногой захлопнув дверь за собой и уложив Кондратия на кровать, Сергей полюбовался им пару секунд, после чего потянул его штаны с бельем вниз по длинным ногам. Кондратий не возражал, позволив ему стащить мешающий предмет гардероба. Из кармана его сюртука, который он лихорадочно сдирал с себя, выпала та самая баночка крема, и Кондратий, криво усмехнувшись, сжал ее в руке.       Раздев Кондратия, Сергей начал раздеваться сам, скинув наконец злосчастный мундир. Их телосложения несколько отличались: Кондратий был тонким, худеньким, изящным, и мог ещё сойти за юношу. Тело его было практически безволосым, не считая небольшого островка темных волос в паху и редкой поросли на ногах. Сергей же, грузинские корни которого давали о себе знать, имел мощное тело, широкую грудь, поросшую темными волосами, и уходящую к члену чёртову дорожку. — Иди ко мне, Серёжа. Если не передумал, — тихо, просяще выдохнул Кондратий, съежившийся под взглядом князя и даже попытавшийся прикрыть пах. Сергей отмер и забрался к нему на кровать, устраиваясь сверху. — Как ты хочешь? — мягко спросил он, целуя розовый сосок Кондратия и попутно лаская ладонями его худую грудь, впалый живот и талию, успокаивая. — Хочу быть твоим, — сквозь слезы прошептал Рылеев, и Трубецкой, уловив дрожащие нотки в голосе, удивленно поднял на него взгляд, отвлекшись от выцеловывания его груди. — Сердце мое, что же ты? — Сергей подтянулся на руках повыше и ласково осыпал его лицо легкими утешающими поцелуями. — Если тебе не нравится что-то, мы можем прекратить, я неволить не буду… — Нет. Дело в ином, — Рылеев спрятал лицо на его шее, — мне… мне стыдно. Стыдно, что я настолько сильно этого хочу, готовый бежать за тобой куда угодно, как собака, следующая за своим хозяином. Что я не могу держать себя в узде, и все окружающие прекрасно видят и осознают мой позор. Вдовец, отец малолетнего ребенка влюбился по уши, как мальчишка безусый. Я жалок, не так ли? Я сам себе противен. Можете использовать меня и выбросить, князь, я достоин именно этого… — Перестань, — жестко сказал Трубецкой, и от его тона стенания Рылеева сошли на нет сами собой, — я не имею цели использовать, унизить тебя перед всем светом, вынести все, происходящее здесь, на людской суд. Все, что происходит в спальне, остается здесь. Поползут слухи — так я лично буду вызывать насмешников к барьеру одного за другим… — Нет, Серёжа, не стоит оно того. Так и насмешников не останется, некому будет революцию вершить, — усмехнулся Рылеев, мягко поглаживая напряженные плечи Трубецкого и чуть согнув ноги в коленях. Верно истолковав намёк, Сергей, устроившись у него в ногах, погладил худые колени, без слов прося довериться, и Кондратий послушался, развел колени широко, раскрываясь перед своим князем. — Возьми это, — из руки Кондратия выкатилась баночка, и Трубецкой с улыбкой опознал в ней крем. — Незаменимая мазь для различных жизненных ситуаций, — усмехнулся он, размазывая ее по своему члену. Зачерпнув еще немного, он опустил руку между ног Кондратия, и, дождавшись его кивка, щедро смазал узкую дырочку, толкнулся пальцем вглубь его тела.       Кондратий задрожал коленями, и Трубецкой по очереди прижался к ним губами, успокаивая, но ни на секунду не прекращая освоение тугой розовой дырочки, поддавшейся его напору. Палец уже свободно исчезал в распятом под ним теле, и Трубецкой, чувствуя гладкость и тесноту внутри него, дрожал от нетерпения толкнуться туда членом. Однако он не позволял себе торопиться, растягивал медленно и вдумчиво, заставляя Кондратия буквально плавиться на белых простынях. Он не позволит себе навредить поэту, взять его без должной подготовки, причинить боль ради собственного удовольствия. — Погоди, — прошептал Кондратий едва слышно, но Сергей тут же прекратил двигать рукой, причем палец его как раз-таки замер внутри тела Кондратия, что заставило того смутиться еще больше. — Больно? Неприятно? Хочешь прекратить? — взволнованно допытывался Сергей, но Кондратий лишь покачал головой, чуть улыбнувшись: — Я хочу еще.       Поняв, о чем речь, Сергей вытащил наружу указательный палец, но только для того, чтобы добавить к нему средний и вновь втиснуть в немного расслабленный анус. Кондратий замычал, прикусывая пальцы, но Трубецкой ловко отвел его руку от лица: — Нет, не таись от меня, — шепнул он и, не переставая двигать рукой, разрабатывая для себя его анус, обхватил губами его крепко стоявший член. Взвыв, Кондратий дотянулся дрожавшей рукой до опущенной к его паху головы и вплел пальцы в кудри князя. — Тебе когда-нибудь делали так? — спросил Трубецкой, выпустив головку изо рта и нахально глядя в глаза Кондратия, которые тот не мог от него отвести. — Нет. Никогда. Пожалуйста, — фразы получались рублеными, короткими, и Трубецкой, не желая мучить его и себя, добавил третий палец, проведя языком по всей длине члена и вновь вобрав в себя головку.       Кондратий выгнулся так, что поясница его прогнулась дугой, но Сергей свободной рукой придавил его бедра к кровати, не давая ему толкаться в свой рот. Рылеев с тихими всхлипами ерзал под ним, пытаясь то проскользнуть членом в горло Трубецкого, то насадиться сильнее на пальцы, свободно проникающие в его растянутую жаждущую дырку, и Сергей почувствовал, что они оба долго не выдержат.       Вытащив пальцы из тела Кондратия, Трубецкой заслужил его раздраженный взгляд, мигом сменившийся на предвкушающий, стоило ему накрыть своим телом дрожавшего, как в лихорадке, любовника.       Тот уже безо всякого стеснения развел ноги так широко, как это было возможно, и Сергей, найдя головкой члена судорожно сжимающуюся растянутую дырку, толкнулся внутрь. Тело Кондратия жадно приняло его в себя, а сам он чуть не заплакал, почувствовав, как его распирает изнутри член Сергея. Стыдно не было, стыдно будет позже, когда он будет лежать без сна, глядя в потолок и снова прокручивая в голове подробности своего греха, когда он будет краснеть, как варёный рак, при взгляде на Трубецкого, и товарищи его, конечно же, обо всем тотчас догадаются. Сейчас же Трубецкой был в нём, Кондратий принимал его член, чувствовал, как тот ходит внутри него, задевая какую-то волшебную точку, простреливающую его тело удовольствием.       Сергей обхватил его член рукой, двигая ею в унисон с движением бедер, и Рылеев начал шептать, задыхаясь от сильных толчков, от темпа, выбранного князем: — Я так долго мечтал почувствовать тебя внутри… Ты так глубоко… Такой твёрдый… Я чувствую его в животе… Давай, мой князь, разложи меня, пришпиль членом к постели, наполни меня доверху…       Кондратия его же слова подтолкнули к краю, и он, умолкнув и простонав со сладкой мукой, излился в выдаивающую его член руку Сергея. Отняв руку, перемазанную семенем, и замедлив толчки своих бедер, Сергей поднес ее к приоткрытым высохшим губам Кондратия, и тот, не успев отдышаться толком, охотно принял два его пальца в рот, с пошлым причмокиванием посасывая, слизывая собственное семя. Глядя на эту развратнейшую картину, Сергей зарычал, делая последние толчки, изливаясь глубоко в теле Кондратия.       Выскользнув из него и убрав дочиста вылизанные пальцы от мягких губ Рылеева, Сергей обессиленно перекатился на бок рядом с ним, чтобы не придавить ненароком, уткнулся носом в его висок. — Все было хорошо? — с волнением спросил Сергей у приобнявшего его Кондратия. — Дай подумать… Я лежу тут, вспотевший, расхристанный и обессиленный, будучи вколоченным в перину своим любовником. Зад саднит с намеком, что завтрашний день я проведу враскорячку, как толстая утка. Всё определенно было хорошо. Сергей с облегчением прикрыл глаза. — Мне можно остаться пока с тобой? Не имею ни малейшего желания вставать, — он лениво провел кончиками пальцев по мерно вздымающейся груди Рылеева. — Настенька сейчас у бабушки в Батово, никто не может застать нас врасплох. Оставайся, пожалуйста, — отвечал Рылеев, с трудом сокрыв радость, вызванную предложением Сергея. Кажется, рефлексия и самоедство откладываются на неопределенный срок.

***

      На следующем революционном собрании Северного общества Рылеев и Трубецкой вошли в гостиную под руку, вызвав шквал шепотков и шуток, смолкнувших однако при взгляде на лицо Трубецкого: никому не хотелось ссориться с князем, привозившим с охоты перепёлок больше, чем все присутствующие вместе взятые. Оболенский же, встретившись глазами с Рылеевым, лукаво улыбнулся ему.