Люди будут говорить

Намджун выходит из леса на пологий берег реки, к своему укромному месту. Водная гладь рябит от порывов ветра – теплого, почти совсем весеннего. Влажный песок хрустит под ногами. Намджун набирает полные ведра воды, взвешивает в руках их приятную тяжесть. Он мог бы сходить к колодцу на деревенской площади, но предпочел долгую прогулку по оживающему после зимы лесу. Тем более у колодца, выманенные первым теплом, наверняка толпятся его сверстники – молодые альфы и омеги. Сегодня вечером будет большой праздник, и его предвкушение витает в воздухе с ароматом первых весенних цветов. Намджун любит праздники. Дым их костров, тяжелый запах мяса и вина, хрупкость и красоту венков, украшающих головы обрученных альф и омег. К этой весне Намджун тоже ступил в пору, когда может сплести венок и подарить его альфе, которого выберет сам. Намджун любит праздники, но не любит пересуды за спиной и ехидные шепотки. Он выше на полголовы любого омеги их деревни, а шириной разворота плеч потягается с любым альфой. Всегда находятся те, кто готов посмеяться над этим. Намджуна раздражают их ухмылки, но не ранят: он давно привык к своему сильному, большому телу, и благодарен богам за то, что они отметили его. Намджун аккуратно ставит ведра в песок и улыбается. Он знает, что ни один другой омега не донесет от реки сразу два ведра, а Намджун – сумеет. И не прольет ни капли. Ему нравится работать целыми днями и чувствовать, как напрягаются мышцы под кожей, как их приятно тянет к вечеру. Ему нравится вставать с рассветом и возиться на маленьком огороде за избой, не разгибая спины до обеда. Ему нравится колоть дрова – отец научил его и давно не переживает о том, что Намджун не справится с тяжелым топором. Намджун снимает штаны и рубашку, складывает их и опускает рядом с ведрами. Вода еще прохладная – пройдут многие дни прежде, чем она прогреется, как следует, – но Намджун скучал по ней и больше не хочет ждать. Он входит в реку бесстыдно обнаженным. Обычно омеги никогда не снимают длинных рубашек при купании – из деланной скромности и глупого кокетства. Намджуну это чуждо. Он любит плавать – не плескаться у берега, где помельче, брызгаясь водой в друзей и взвизгивая, когда те делают то же самое, а именно плавать. Рассекать воду широкими движениями рук и ног, нырять так глубоко, как сумеет. Сперва Намджуну холодно, но это добрый холод. Он заставляет чувствовать себя живым. Намджун плывет по течению, а потом – против. И вот уже мышцы горят огнем, послушные его воле, а легкие работают в полную силу. Когда первая жажда движения утолена, Намджун прикрывает глаза и ложится на спину, лениво подплывая к берегу. Пробует несколько раз встать и, наконец, достает ступнями до дна. Зарывается пальцами в илистый песок, распахивает глаза и смотрит на другой берег, а затем – разворачивается. И замирает. Чимин сидит рядом с его ведрами и одеждой, небрежно растирая между пальцами песок. Намджун проводит рукой по волосам, отбрасывая назад мокрые пряди. Крупные капли бегут по шее и груди, щекоча кожу. – Ты хорошо плаваешь, – говорит Чимин. На его лице нет улыбки, но глаза – улыбаются. Намджун видит их лукавый блеск даже с расстояния десяти шагов. – Спасибо. – Это не комплимент. Намджун пожимает плечами. – Смог бы до того берега и обратно? – Да. Намджун знает, что смог бы; он уже плавал – и туда, и обратно. Это не то, чем должен гордиться омега его возраста и о чем должен хвастаться альфам, но Намджун не гордится и не хвастается. Он только говорит правду о том, какой он есть. Чимин больше ничего не добавляет. Просто сидит и смотрит. Горсть мокрого песка темнеет в его руке, проваливается комками между пальцев. Намджун медленно выходит из реки, каждым шагом преодолевая сопротивление воды. Своей наготы он не стесняется, потому что не считает ее постыдной, а себя – некрасивым. Он высокий и стройный. Смуглый и крепкий. Кожа покрывается мурашками на прохладном воздухе. Капли собираются над верхней губой и ключицами; оставляют мокрые дорожки на груди, огибая затвердевшие, темные соски; сбегают по животу и ныряют в ямку пупка. Чимин просто сидит и смотрит. Намджун, наклонившись за своей одеждой, почти задевает его рукой и ощущает мимолетный жар его тела. Чимин горячий, он даже пахнет нагретыми на солнце дикими ягодами. Не все из них сладкие на вкус и не все полезные. Есть те, что вяжут рот горечью, и те, от которых навсегда замирает сердце. Намджун еще никогда до этого дня не чувствовал чужой запах так отчетливо. И еще никто и никогда так легко не находил самого Намджуна. Рубашка и штаны липнут к влажной коже. Намджун садится на песок, откидывается назад, опираясь на руки. Он подставляет всего себя солнцу, чтобы оно согрело и высушило. Явиться домой мокрым – значит вызвать у родителей ненужные вопросы. Чимин небрежно отряхивает ладони. Он так и не отвел от Намджуна пристального, чуть насмешливого взгляда. – У тебя длинные ноги. Намджун пожимает плечами. – Это комплимент. * – Ты весь запачкался, – усмехается Вандук. Они с Намджуном рыхлят грядки со сладким картофелем. Земля влажная и плотная, а молодым клубням, давшим хрупкие светло-зеленые ростки, нужны воздух и солнце. Вандук работает небольшой лопаткой, выдолбленной из деревянного обрубка, Намджун же обходится тем, что дала ему природа – руками. Он с наслаждением погружает пальцы в землю, переворачивает ее горстями. Под ногтями у него – чернота. – А вечером праздник, – напоминает Вандук. – Ты же не пойдешь неряхой. – Я успею их отмыть, – Намджун не поднимает головы на старшего брата. Вандук просватан. Для него этот праздник не имеет такого значения, как для тех омег, что еще не связали себя обещанием. Но Вандук тоже любит костры и цветы. И подтрунивать над Намджуном. – Ну смотри. Намджун улыбается. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, они с Вандуком никогда не были по-настоящему близки, но Вандук все равно беспокоится о нем, хотя его забота частенько обернута в грубость и суетливость. – У тебя уже есть венок? – спрашивает Вандук после недолгого молчания. Намджун кивает: – Плавает в бочке. Я сплел его еще утром. – Пока ходил за водой? – На обратном пути. Вандук снова замолкает, и какое-то время они работают только под шум деревьев и радостное пение птиц. Но Вандук не умеет держать долгих пауз: – Ты серьезно? – Насчет чего? – Правда собираешься подарить кому-то венок? Я думал, что… Вандук неопределенно взмахивает лопаткой, с которой тут же срываются комья налипшей земли. Ему не нужно продолжать, Намджун и так все понимает. «Я думал, что ты не решишься». «Я думал, что тебя пугает отказ». «Я думал, что тебе никто не нужен». Все три варианта с одинаковой вероятностью могли бы быть произнесены Вандуком. Не с целью обидеть – скорее, чтобы попытаться предотвратить грядущую обиду. Вандук не верит в то, что в их деревне найдется альфа, готовый принять от Намджуна венок, и Намджун не винит его за неверие. Потому что до сегодняшнего утра он сам не был в этом уверен. – Все будет в порядке, – Намджун продолжает улыбаться, и Вандук впервые замечает, какая у него улыбка: светлая и… по-взрослому сдержанная. Словно Намджун знает какой-то секрет, но не собирается им делиться. * У Намджуна красивый венок: пышное переплетение голубых и белых цветов – отражение непостоянного весеннего неба. Намджун вешает его на руку, под другую его берет Вандук. Они идут к центральной площади, над которой уже поднимается дым. Сумерки ползут по узким деревенским улочкам, но смеющиеся омеги и шумные альфы обгоняют их, спешат туда, где яркие всполохи огня рассеивают тьму. Намджун теряет Вандука неподалеку от площади: того уводят друзья или крадет тот самый. Намджун спокоен: за него и за себя. – Пей, – Джунки, маленький и юркий, налетает на Намджуна со спины, хватает его за руку и сует в нее круглую чашу. – Пей, – мягче повторяет он и исчезает. У Джунки прохладные, совершенно омежьи ладошки. Намджун, все еще ощущая его мимолетное прикосновение, подносит чашу к губам. Вино пахнет летом и малиной. Вино говорит, что сегодня никому не придется оставаться в стороне. Вино обещает, что первая любовь будет сладкой. Вино лукавит в последнем, но Намджун пьет. За свое сердце он не боится и загадывает, чтобы сердце Джунки тоже не узнало страха и боли. Не сегодня, не этой ночью. Намджун расправляет примятые лепестки цветов и надевает венок на голову, а потом – шагает в круг. В один из многих кругов, стихийно возникнувших вокруг костра. Кто-то затягивает песню, десятки голосов подхватывают ее, и скоро она летит над костром и устремляется с его дымом прямо к первым звездам и богам, выглядывающим из-за них. Круг приходит в движение, Намджун берет за руки омегу слева и альфу справа, и все они отдаются монотонному ритму древнего напева. Каждый просит о чем-то своем между строк, каждый загадывает что-то свое. Намджун не просит ничего. Он слышит смех Чимина. Еще один круг. Он слышит голос Чимина. Еще один круг. От вина кружится голова и в груди – горячо. Напев сменяется быстрой и отчаянно веселой песней. Подчиняясь ее энергии, круги распадаются, и теперь вокруг костра кружат пары, тройки, четверки… – Намджун, – обжигающий ухо шепот. – Намджун, – широкая ладонь смыкается вокруг запястья и – отпускает. – Намджун, – имя тает в ночи. Намджун идет на свое имя все дальше от костра: по кривому проулку и к кромке леса. Ночь здесь в своем праве. Лишь половина от луны не дает ей стать совсем непроглядной. – Это я должен был тебя найти, – говорит Намджун. Чимин стоит у него за спиной – так близко, что Намджун ощущает на шее его дыхание. – Ты ничего мне не должен, – шепчет Чимин. – Кроме этого. – Кончиками пальцев он касается цветов, вплетенных в венок, и легко дергает за них. Намджун снимает венок, но не спешит оборачиваться. У Чимина теплые пальцы, и его прикосновения – взмахи крыльев бабочки. Он касается намджуновой шеи, его скул, ворота рубашки, а потом – прижимается к нему вплотную, мажет губами за ухом. – Я всегда знал, что это будешь ты. У Чимина вкрадчивый, мягкий голос. Чимин – душистые дикие ягоды. Намджун находит его ладонь своей ладонью, подносит ее к лицу и целует: в самую середину, туда, где сходятся все линии – жизни, предназначения, любви. – Со мной не будет просто, – предупреждает Намджун. – Со мной тоже. – Ничего, кроме этого? – Намджун разворачивается к Чимину и опускает ему на голову венок. Чимин ниже ростом, смотрит снизу вверх, но от него исходит сила – и с ней Намджуну придется считаться. – Кроме этого и кое-чего еще. У Чимина твердые, теплые губы и жадный язык. Намджун беспомощно стонет ему в рот: он никогда не думал, что его тело может быть таким – не только крепким и выносливым, но и невозможно чувствительным и отзывчивым. Намджун хочет лечь с Чимином прямо на пропитанный талой водой мох, хочет развести перед ним ноги и ощутить на себе его тяжесть. Намджуну хочется узнать, на что еще способны их тела, но Чимин разрывает поцелуй. Обводит большим пальцем губы Намджуна, собирая с них влагу слюны. – Люди будут всякое говорить, если мы не вернемся сейчас, – у Чимина в глазах – привычное лукавство. – Люди будут говорить, даже если мы вернемся, – улыбается Намджун. – На тебе мой венок. Люди будут смеяться, – хочет добавить Намджун, но не добавляет. Потому что ему все равно. Потому что Чимину – тоже.