Ванильная пидоросня со вкусом солоноватых сигарет

Тэхён красивый. Тэхён эстетичный. Тэхён аристократичный. Голос Тэхёна завораживает и заставляет дрожать барабанные перепонки даже того, кто давно разучился слышать, запуская в вены наркотик из сладкого карамельного баритона, смешанного с хрустящей хрипотцой из-за отвратительной привычки прокуривать свои лёгкие вишнёвыми сигаретами. Глаза — две Марианские впадины с такой же бездонностью и развратностью. Если бы в глазах можно было утонуть, то многие бы давно погибли лишь коснувшись водной глади. Лишь коснувшись кожи или губ Тэхёна можно было писать завещание, ведь жизнь больше не мыслима без касания к столь приятной материи, что выходит за рамки тактильных ощущений, пробираясь вглубь, под кожу, подбираясь к нервам, чтобы растворить, словно мятный сахар в чае. Тэхён аккуратно застёгивает пуговицы на чёрной рубашке в мелких белых цветах, оставляя расстегнутыми верхние три, открывая вид на тончайшие ключицы, выпирающие и одновременно струящиеся под кожей при каждом движении. И на длинную упругую шею, через которую просматривались синие вены, что лишь рисунком оставались под кожей, намереваясь заставить рассматривать и засматриваться, чтобы понять, что же всё-таки изображено где-то внутри мальчика. Тэхён заправляет рубашку в кремовые джинсы, что так сексуально обтягивают стройные ноги и упругие ягодицы, заканчиваясь ровно там, где миру открываются хрупкие щиколотки. Тэхён проводит по губам прозрачным бальзамом, чтобы те смотрелись ещё больше и надевает ещё несколько браслетов на запястья длинных рук. Легко проводит по молочным волосам рукой, убирая чёлку в сторону, задевает длинную серёжку в мочке уха и ведёт тонкими пальцами по шее; медленно, спускаясь по груди, касается соска через рубашку, выдыхая томно, и убирает руку в карман джинсов. Во вторую берёт сумку, продолжая разглядывать себя в зеркале. — Ты идеален, Ким Тэхён, — режет голос тишину пустой однокомнатной квартиры. Тэхён направляется к выходу и обувает чёрные лаковые лоферы. Брызгает водой от Гуччи и снова смотрит в зеркало уже в прихожей. — И всё ещё идеален. И будет через пять минут, садясь в салон автомобиля и давя на газ. И будет через полчаса, когда пересечёт линию невозврата — порог квартиры человека, выбивающего стоны и заставляющего дрожать в нервном предвкушении каждую клеточку тела, и закроет стальную дверь, впустив Чон Чонгука под кожу и позволив влить его кровь в чужую аорту, достигая каждого капилляра. Позволит чувствовать нежность и дрожь в губах, и в каждом поцелуе находить что-то новое и неизведанное. Позволит снимать с себя одежду, трогать разгорячённую кожу и сжимать то, что только он захочет. Чонгук поднимает невесомо и медленно опускает трепещущего Тэхёна на простыни, придавливая накаченным рельефным телом бархатное создание, состоящее сейчас на сто процентов из нервных сплетений и эрогенных зон. Он грубо терзает золотистую шею, оставляя свои метки, которые красными бутонами вырисовываются в изящном рисунке меж тернистых ветвь вен. Чонгук целует и кусает, жадно, как будто впервые, как будто Тэхёна отберут или не позволят больше коснуться, как будто это единственная возможность быть с этим неземным созданием. Чонгук боится, что стоит ему оторвать губы от материи Тэхёна — он рассыпется словно пыль и забудется словно сон. — Хочу… Тэхён приподнимается на руках, позволяя стянуть одежду ниже пояса, дрожащими руками хватаясь за пряжку ремня брюк Чона, призывающе, пошло и откровенно-развратно раздвигая ноги. Чонгук тянется пальцами к губам и мягко проводит большим по нижней губе, смазывая слюну от частого облизывания. Тэхён перехватывает его руку и перекладывает себе на поясницу, оказываясь напротив, лицом к лицу, один взгляд на двоих, одно дыхание. — Не надо…я…уже, — недоговаривая, сильно краснея и утыкаясь в ключицу, протяжно выдыхая, когда рука соскальзывает с поясницы и касается уже до боли возбуждённого члена, дёргающегося от каждого прикосновения или выдоха. Чонгук лишь коротко улыбается и выдавливает клубничную смазку на пальцы, размазывая по твёрдой плоти и приставляя разгорячённую алую головку к аккуратному розовому колечку мышц. — Повтори, — дразнится Чонгук и выжидающе смотрит на спину, вдыхая запах пшеничных волос. Тэхён скользит горячим языком по шее, точеной линии челюсти, подбираясь к уху и проводя языком по ушной раковине, чуть прикусывая хрящик, получает звонкий удар по правой ягодице и гортанно выпуская стон, ошпаривая горячим дыханием и тянет за металическое колечко. — Я хочу Гуки..аа, — теряясь в собственных стонах и ощущениях, закатывая глаза, потому что Чонгук знает когда, знает как и куда, знает почему и знает зачем. Толкаясь и сразу задевая нужный комок, потому что не в первый раз, потому что старался, потому что только ради Тэхёна, поэтому аккуратно, нежно и одновременно ярко, чувственно и так каждый раз. Каждый раз хочется слышать своё имя и нервное, тонкое хочу, чтобы каждый раз как первый и последний, чтобы горько и сладко, и громко и звонко, и тихо и приглушённо, чтобы зная и изучая, находя и возвращаясь, чтобы каждый раз только Чонгук и Тэхён, только эти двое, и не нужно возвращаться в пустую одинокую однокомнатную квартиру.