Однажды в Амстердаме

Хосок не успевает дойти до кровати после душа, чтобы нырнуть под одеяло и с чувством выполненных всех дел на сегодня написать Кихёну пожелания спокойной ночи, как тот уже оказывается в номере — такой же сверкающий чистотой, взъерошенный и без малейшего намёка на усталость в улыбающихся глазах-полумесяцах. — Я так хочу тебя, — он заявляет с порога, не церемонясь, и подлетает в распахнутые объятия Хосока, на котором из одежды — только боксеры, запрыгивает на него, обнимая шею руками, а ногами талию. На Кихёне одежды побольше — короткие шорты и толстовка, в кармане которой что-то находится, а теперь упирается Хосоку в живот, кроссы уже брошены в коридоре, а босые пятки приятно упираются в ягодицы. Хосоку не нужно повторять дважды, что Кихён уже готов вотпрямщас, тем более, когда его язык с ментоловым привкусом зубной пасты оказывается во рту Хосока, радостно встречаясь с его языком. Кихён целуется жадно и страстно, как будто это буквально в-с-ё, о чём он мечтал весь сегодняшний день, весь концерт, пока смерял Хосока взглядом, весь вечер, когда ужинал с Чангюном и принимал душ, как будто все мысли были только о том, чтобы примкнуть губами к хосоковым, и вот, наконец- Впрочем, именно так оно и было. Хосок привычно подхватывает почти что невесомого для него Кихёна — уж по сравнению с тем весом, что он тягает в качалке-то, — и сжимает податливые ягодицы. Прикусывает чуть язык, чтобы Кихён сбавил обороты, и отрывается от поцелуя с целью переместиться на шею короткими покусываниями-вылизываниями. Кихён приятно постанывает и трётся промежностью о пресс Хосока, намекая, что лучше бы им не задерживаться и продолжить дальше, и опять: Хосоку дважды повторять не надо. Он был уставшим и обессиленным ровно пару минут назад, ещё до того, как пришёл Кихён, а теперь боксеры уже не так свободно сидят, а на спине — пара новых следов от нетерпеливого, реально нетерпеливого сегодня Кихёна. Он аккуратно укладывает его на кровать, и тот буквально на секунду отстраняется, чтобы выложить из кармана баночку со смазкой и несколько презервативов, а потом сразу роняет Хосока на себя всем весом — о ч е н ь хочется почувствовать его всего — и вовлекает в новый откровенно мокрый поцелуй. Хосок, конечно, сразу приподнимается на локтях, а потом и вовсе переворачивает Кихёна на себя сверху, так удобнее. Поддевает его толстовку и снимает — она не понадобится, запускает ладони под резинку шорт — конечно же, трусов там не видать. — Хосок, — Кихён начинает серьёзно, будто дальше собирается толкать речь в ООН, а не заниматься сексом, — у меня сегодня для тебя кое-что интересное. Он отстраняется и хитро улыбается, а затем прикусывает чужую губу, оттягивая чуть на себя. Целует. Хосок проскальзывает ладонью между аккуратно мнущихся в его руках ягодиц и нащупывает вход. Уже влажный. Он пробует — один палец проходит слишком легко, но это не мешает Кихёну непотребно простонать прямо Хосоку в рот и ладонью прихватить его шею. Два проходят также без труда, и Хосок окончательно задыхается, когда проникает сразу тремя во влажный заранее разработанный анус Кихёна. Чёрт. — Когда ты успел так подготовиться, Кихён-и? — Хосок не узнаёт свой внезапно севший голос, и от этого тона у Кихёна пробегают мурашки по всему телу, а сфинктер судорожно сжимается вокруг пальцев. — Это секрет, — Кихён перемещает свои губы на левое ухо Хосока и греет его возбуждающим жаром дыхания, обхватывает влажными губами мочку и посасывает, одной рукой проскальзывая в боксеры Хосока и сжимая вполне себе возбужденный член. — А тебе, я вижу, нравится, когда я уже готовенький. — Чёрт, Кихён, что с тобой сегодня? — Хосок уже весь горит, но всё ж не понимает, что на уме у его любимого сейчас, и понятнее вот нихуя не становится. — Агх, всё тебе сразу расскажи, а где же терпение? — Кихён хнычет и отстраняется, резко насаживаясь на пальцы и сжимаясь вокруг них с коротким тихим стоном. Он упирается ладонями в объёмную грудь и сжимает между пальцев соски, что Хосоку становится безбожно тесно в своих трусах. — С тобой невозможно быть терпеливым, — выдыхает он и резко роняет Кихёна рядом на постель, сразу после снимая с него шорты за абсолютной ненадобностью, и под тяжестью похабного лисьего взгляда снимает и свои уже промокшие от смазки трусы. Хочет снова подобраться поближе и поцеловать покусанные вишнёвые губы, но Кихён упирается ладонью и не пускает. — Сегодня мы делаем, как я скажу, договорились? — Как будто так происходит не каждый раз, — Хосок усмехается по-доброму, но тут же натыкается на испепеляющий кихёнов взгляд. — Я серьёзно. — Ладно, — Хосок соглашается и отстраняет руку Кихёна, чтобы неожиданно отодвинуть его за талию выше к изголовью. Хосок целует плоский живот и раздвигает кихёновы бёдра — обзор изумительный, — прикусывает уже побледневший старый засос на внутренней стороне бедра в области паха, посасывает и мокро облизывает свеже расцветающий след под скомканный выдох Кихёна. — Вот теперь продолжай. — Я уже почти готов отказаться от прежнего плана, — капитулирует Кихён и ёрзает бёдрами, прося большего, и Хосок даёт больше — красная роза тут же расцветает на тонкой коже живота над лобком, внутри снова оказываются методично поглаживающие простату пальцы, а бусинки кихёновых сосков поочерёдно оказываются зажатыми между зубов Хосока и затем мокро облизаны. Но это заканчивается так же внезапно, как началось, — Хосок отрывается от ласк и заявляет: — Нет уж, продолжай. Мне интересно, что твоя светлая головушка придумала на этот раз, — он целует верхнюю губу Кихёна со всей нежностью, на которую способен, и улыбается невинно-обезоруживающе, будто это не он только что трахал Кихёна пальцами под его смазанный хрип. — Хосок, ты. Кихён недовольно толкается пахом, но с разочарованием, тут же вырисовавшимся на лице, не дотягивается до Хосока. — Что я? — Ничего. Кихён фыркает, получив ободряющий поцелуй в щёку, и выползает из-под Хосока, чтобы добраться до его чемодана. Хосок сначала недоумевает, что Кихён там, голый, сидя на корточках, ищёт, но почти сразу становится не так важно: Кихён выглядит одновременно невинно-милым и маленьким в такой позе, и отвратительно желанным, потому что Хосоку-то известно — эта аппетитная задница уже основательно разработана и готова не только для пальцев. — Нашёл! — Кихён радостно восклицает и поднимается на ноги с… силиконовым членом в руках. — Это моё?! — Хосок давится шокированным воплем, глядя попеременно то на розовый член, то на свой чемодан. — Как он там оказался?! Кихёну кажется такая реакция до крайности уморительной, и он не может сдержать искреннего смеха, глядя на удивлённое лицо Хосока, который лежит обнажённый, раскинув ноги на белоснежном воздушном одеяле и тычет пальцем в Кихёна. — Когда ты успел положить?! — Перед вылетом, — Кихён возвращается обратно с довольным видом и ставит игрушку на тумбочку. Она чуть изогнута и значительно шире собственного члена Хосока, отчего тот невольно вздыхает, гадая, что же будет дальше, но от мыслей его уже отвлекает Кихён, севший на промежность Хосока так, чтобы его член оказался зажатым между кихёновых ягодиц. — Просто захотелось ощутить в себе кое-что пообъёмнее. В обычной ситуации Хосок, пожалуй, обиделся бы, или хотя бы сделал вид, что оскорблён до глубины души, но Кихён уже оставляет на шее, постепенно спускаясь к ключицам, нежные влажные поцелуи, что недовольство куда-то испаряется и возрождается интерес. Он глубоко дышит и блуждает руками по телу Кихёна, задерживаясь то на рёбрах — надо пересчитать, то путаясь пальцами в волосах, массирует голову, а то возвращается к нежной коже ягодиц, пуская по ней мурашки. Кихён немного подрагивает от удовольствия, наслаждаясь ласками, затем льнёт поцелуем к губам Хосока, облизывая их и со смачным хлюпом чмокая, слезает с Хосока и тянется к приготовленным атрибутам. Волнуется. Сосредоточенно открывает презерватив и натягивает его на силиконовый корпус, Хосок успевает заметить пару кнопок у основания — мурашки по коже, пока сам тем временем открывает баночку смазки. — Тебе помочь? — Не надо, я сам. Кихён хмурится и поджимает губы, и Хосока это умиляет. Он всегда так делает, когда волнуется, но старается это не показывать, или когда слишком много планирует в своей голове. Хосоку хочется немного расслабить любимого мальчика — оставляет поцелуй на тёмных растрёпанных волосах. — Ляг пониже. Хосок сползает с подушек, ложась практически ровно на кровать, а Кихён, уже обмазав внушительных размеров, но, увы, не хосоков, член, снова забирается к нему на грудь, что его возбуждение оказывается прямо перед носом Хосока, и приподнимается так, чтобы наставить себе конец на вход. Руки немного дрожат, и Хосок осторожно касается их, порываясь помочь, хотя разворачивающаяся перед его лицом картина завораживает, но Кихён дёргается и шипит. — Не мешай. — Хорошо-хорошо, Кихён-и. Всё нормально. Хосок убирает руки и смотрит. Кихён тяжёло дышит и разводит коленки пошире, пытаясь удержаться на месте. Смотрит куда-то в потолок — смущается того, что делает; уши горят, а губы не ведают покоя от постоянных укусов острых зубов, что Хосок едва ли сдерживается, чтобы его не остановить. Кихён растягивает себя немного пальцами и пробует насадиться на игрушку, морщится. Вынимает, выдыхает, вытирает влагу со лба и откидывает волосы, снова пробует, опускаясь уже чуть ниже. Плотно сжимает губы и сводит брови к переносице — ему больно. — Кихён… Хосоку мало удовольствия смотреть, как он мучается, но не решается пока что-то предпринимать, только едва-едва пальцами придерживает худые бёдра с парой синяков от тренировок. Поглаживает их невесомо, а Кихён упрямо молчит и насаживается, слишком торопится. Вдруг вскрикивает негромко и выругивается, тормозя. — Хэй, так не пойдёт, — Хосок сжимает Кихёна за талию и отсаживает его, немного обмякшего от напряжения, дальше, между своих ног на одеяло и сам садится. — Давай я тебе помогу, — выпускает из его тела игрушку и ненадолго откладывает её. — Я хочу сам, — тихо отвечает Кихён. Он уже весь горит от стыда за свою неловкость и торопливость, от смущения на свою открытость, от напряжения и возбуждения. Хосок крепко обнимает его и целует — губы горячие и солоноватые, — плавно, настойчиво, успокаивающе. Одной рукой берёт с тумбочки открытую баночку смазки, другой нежно водит по покрывшейся испариной спине. — Ты сделаешь сам, хорошо? Но только не торопись, пожалуйста, давай сначала вместе, по чуть-чуть, — Хосок говорит тихо, прямо в губы, и задевает его нос своим. Целует между словами губы, и понемногу напряжение ослабляет свою хватку на Кихёне. Хосок набирает обильно смазки на пальцы и, приподняв одной рукой Кихёна, проникает внутрь, аккуратно массируя вход, расслабляя. Кихён дышит уже спокойнее, обнимая любимую шею, и ныкается носом в пушащиеся волосы, пахнущие шампунем. Он даже не замечает, когда вибратор снова замещает пальцы Хосока и оказывается в нём, благодаря обилию смазки проходя уже гораздо лучше. Он хочет насадиться — вот теперь точно получится, — но Хосок держит крепко и сам направляет. — Аккуратнее, — напоминает он и добавляет ещё смазки. Кихён лишь стыдливо вздыхает. Он, конечно, прав, но Кихёну так хочется быстрее. Снова ловит губы Хосока и ласкает их, медленно насаживаясь всё глубже. Очень неприятно тянет — такой объём он ещё не пробовал брать в себя, и сегодняшний день должен был быть особенным, тем более, когда как не здесь — в Амстердаме — давать себе волю в экспериментах. В руках Хосока, при этом, до крайности приятно, и весь план Кихёна мысленно рушится как карточный домик. Теперь ему больше хочется, чтобы Хосок, обнимая его и прижимая к себе — так безопасно, защищённо, — трахал сам, но игрушка уже окончательно вошла в тело, благодаря стараниям Хосока, практически безболезненно. — Спасибо, — Кихён произносит одними губами, проводит ладонью по хосоковому паху в качестве благодарности и затем снова откидывает его на кровать. В этот раз Хосок шумно выдыхает — собственный член уже ноет от возбуждения, — и ложится обратно. Кихён повторно садится ему на грудь, а Хосок не может удержаться и легонько слизывает каплю смазки с головки, готовую уж было сорваться ему на подбородок. Поразительная позиция, поразительный ракурс. — Одно правило. Ты не прикасаешься больше ни ко мне, ни тем более к себе. Хосок аж задыхается, когда его руки оказываются отведёнными с любимых бёдер, но не успевает ничего ответить, как Кихён нажимает ту самую заветную кнопку у основания вибратора, пока тот полностью находится в нём. Пиздец. Хосок, конечно, ужасно скучал по Кихёну и близости с ним с самого начала тура — самое тяжёлое время в плане нахождения возможностей уединиться, — но только когда приглушённый тёплый свет комнаты обтекает медовую кожу Кихёна, когда его влажная чёлка падает на полуприкрытые глаза, что её хочется тут же убрать, но не можется, когда от мерной вибрации внутри себя Кихён шумно стонет, пошло приоткрыв рот, когда он настойчиво поднимается и опускается на члене, всё ускоряясь, а вибрация становится всё интенсивнее, стоны всё гортаннее, и смазка с неприкосновенного кихёнового члена обильно стекает на губы Хосока, а единственное, что он может сейчас — это облизывать её и, когда дотянется, ласкать языком головку, только тогда Хосок понимает насколькоблятьсильно ему не хватало Кихёна, и он срывается. Нет, руки всё ещё не касаются тел, и это невыносимая пытка, пальцы комкают накрахмаленную ткань, и хочется зажмуриться от удовольствия, смешанного с болью — собственный член болезненно воет, — но смотрит только внимательнее, изучает каждый мускул, двигающийся под тонкой мерцающей кожей Кихёна, каждую взбухающую венку, вслушивается в каждый стон. Острые пятки упираются в его бока, останутся синяки наверняка, и даже это приятно. Хосок ловит губами вязкие капельки, послушно проглатывает и толкается корпусом на Кихёна — хоть так у него ещё есть возможность контролировать процесс хотя бы на одну сотую долю. — Кихён-а, — Хосок выдыхает хрипло, тяжело, со стоном, — ты такой охуенный. Тот смотрит из-под полуопущенных ресниц, улыбается уголками губ. Хочет сказать «я знаю, ты тоже», но вибратор, направляемый рукой, удачно проезжает по простате, пуская судорогу по всему телу, и Кихён понимает, что он почти всё. Опускает наконец ладонь на стоящий член и мягко поглаживает, сам себя дразня, но этого вполне достаточно, чтобы подвести себя к краю. Хосок послушно открывает рот пошире, его просить не надо, и ловит семя, машинально подхватывая сжимающегося от собственных манипуляций Кихёна. Он стонет громко и жмурится, на вкус — сладковатый, Хосок наслаждается, а самого кроет так, что, кажется, собственный орган вот-вот взорвется. Хосок удивлён, что ещё не кончил без ласк, но держится — кажется, что-то ещё будет. У Кихёна в глазах сверхновые пылают от эмоций, руки дрожат, одна ещё машинально поглаживает постепенно расслабляющийся член, другая — цепляется за грудь Хосока, так для него мягко и надёжно. Он хнычет — выбратор ещё работает и это до одури неприятно теперь, Кихёна трясёт, и Хосок сразу вынимает уже бесполезную игрушку и бросает на пол, и она, слава богу, отключается от удара — нет сил разбираться как её выключать нормально и ставить на место. — Хён, — Кихён шепчёт и сползает на его грудь, ложась лицом к лицу, — ты запачкался. Он слизывает с носа каплю собственной спермы, как будто это что-то само-собой разумеющееся, но для Хосока — смерть. Вылизывает, точно лиса, всё лишнее, не попавшее в рот, смакует даже капельку пота с подбородка, а потом целует Хосока, глубоко проникая языком, и вытворяет там что-то безумное — безумно нежное, безумно страстное, а сам елозит по хосоковому возбуждению, отчего только хуже. Хосок не выдерживает и смазывает поцелуй, глубоко дышит, запрокидывает голову и прикрывает глаза, и тут же чужие губы оказываются на его кадыке. — Кихён, я не могу уже, — язык заплетается, бёдра тоже, — мне больно. — Ох… прости, — Кихён бормочет и быстро спускается поцелуями к промежности, слезает с кровати коленками на пол и тянет на себя Хосока, тот послушно придвигается. Ноги раздвинуты, а между ними — что-то невероятное; смазка растеклась по раскрасневшемуся от возбуждения члену и ниже. Кихён облизывается и гладит уздечку, отчего Хосок дёргается и хрипит — слишком чувствительный, — а потом слизывает. — Хосок-хён, ты чертовски вкусный, и ты заслужил награду, — Кихён говорит уверенно, хотя голос ещё севший после оргазма, а Хосок приподнимается на локтях, что есть сил, и тут же жалеет — от вида собственного члена, исчезающего во рту медленно, но верно… целиком, захватывает дух. Хосок не сдерживает всхлип. Боже. — Кихён, я долго не продержусь, — он предупреждает сразу, но в ответ получает приятной пощёчиной прикосновение прохладных кихёновых пальцев на яичках и вокруг пульсирующего ануса. Кихён дышит через нос и закрывает глаза, правда тяжело. Ему сейчас не до того, как он выглядит, хотя выглядит просто пиздец и в хорошем смысле. Расслабляет горло и насаживается на член почти до конца, втягивая щёки. Даёт себе время привыкнуть, и, плотно сжав губы вокруг органа, двигается назад — до половины, и снова обратно. Нащупывает анус и методично массирует отзывчивое на каждое касание место. Когда Кихён вдруг берёт за щёку головку, Хосок взрывается мириадами звёзд. Ему стоит огромных усилий не кончать так сразу, дёргается обратно, трясётся, стонет — громче Кихёна, сладким мёдом в его уши. Когда Кихён вновь опускается до основания, рука автоматически цепляется за волосы и не пускает больше обратно, но Кихён и не спорит. Хосок даёт волю темпу, срывается и трахает рот, как, очевидно, позволено. Кихён невыносим, Кихён заслужил, Кихён — просто пиздец, его губы, язык, его нёбо и задняя стенка горла, мокро-жарко-гладко-шершаво. Хосок жмурится и почему-то плачет — эмоции СЛИШКОМ. Кончает глубоко в горло и держит крепко — не думает сейчас, что Кихёну больно, но мысли нагонят потом: когда судорога перестанет атаковать всё тело. Кихён сам отстраняет дрожащую руку Хосока и выпускает член изо рта. Глотает всё, что во рту, трясущейся рукой стирает потёкшую слюну, но только размазывает. Его всего колотит, но Хосоку не лучше — на потолке всё ещё сверкают звёзды и умом он явно не на Земле. — Кажется, — Кихён выдыхает, когда забирается на кровать, а точнее снова на Хосока, и утыкается в его грудь, — нам нужно в душ. — Как давно ты вообще это планировал? — Сипло спрашивает Хосок и осторожно касается пальцами кожи головы Кихёна, что тот дёргается, — Прости. Я сделал тебе больно, да? — Ничего, пройдёт. — Боже… — Хосок поднимает его голову ладонями и заглядывает в разморенное усталостью и истощением лицо — оно как-то быстро побледнело и похолодело. — Ты точно в порядке? Мне так жаль, что я доставил дискомфорт. Хосок приподнимается и целует — сначала губы, потом макушку, потом лоб. — Точно, — Кихён улыбается, — лучше и быть не могло. — У тебя болит? — Хосок осторожно касается волос и Кихён снова жмурится — ответ «да». — Ну не выдернул клок и слава богу. Я так устал. — Прости. Я буду осторожнее в следующий раз. Пошли в душ? — У меня нет сил уже, — Кихён тихо стонет Хосоку в грудь и вжимается лицом в мягкую тёплую кожу. Мимолётно целует. Завтра опять рано вставать, и он боится взглянуть на часы, чтобы узнать, сколько времени осталось на сон, но жалеет ли хоть об одной минуте, проведённой вместе? Нет. Хосок вздыхает и обнимает Кихёна за талию — «держись за меня» — поднимает. Душ им обоим сейчас просто необходим, особенно Кихёну, которого уже морозит. Худые бёдра снова обвивают талию, а нос прячется в сгибе шеи. — Как же я хочу иметь возможность оставить на тебе парочку засосов, хён. А в ответ тихий смех. — В следующий раз — обязательно.