Пропасть в тебе вызывает лишь ложное воспоминание.

Несколько минут назад мое сердце билось ровно. Мог потягаться разве что с покойником до того самого момента, когда за спиной послышался хлопок тяжелой двери. Я ни сказал ему ни слова, лишь одарил парным уколом двух светлых льдин на долю секунды, впоследствии отвернувшись, заняв прежнюю позу за письменным столом. Я пытался отвлечься. Пытался создать видимость того, что мне наплевать. Отчасти так оно и было, только вот простить подобного я не смогу. Желание пропасть, что ранее дышало в затылок, теперь впилось кривыми когтями в мочку моего уха и норовит переползти к горлу, сжав его в своих иссиня-белых пальцах, только вот… это место уже забронировано. А ведь способа на сей раз целых два. Изобилие, не иначе. Бросившись к двери в тот момент, когда убедился в том, что он не войдет уже, что не придется боле видеть его лица, я закрылся на щеколду изнутри. Демонстративно, громко, задевая эхом стены прихожей и то, что за ними, дабы показать: я заперт добровольно в этой камере, и теперь нас разделяет кое-что повесомее моего настойчивого молчания. А, впрочем, разве может такое быть? Просидев над пустым листом около получаса (а в такие моменты, признаться, время совершенно не ощущается, проходя сквозь разум, создавая так называемый мною четырехмерный штиль) я вдруг, с диким смехом отдаляюсь от россыпи клавиш, и смех этот весьма нерадостен. Напоминает ни то сдавленный рык, ни то хриплый истерический отзвук учащенного вдвое пульса. Что-то неприятно щиплет глаза. Слез быть не должно. Откуда они? Не важно. Уже не важно. Абсолютно ничего. Если есть судьба, то почему она испытывает меня? Нас обоих. К чему мне послано было подобное? Он снова страдает от моей грубости. А я - от его идиотизма. Пускай же все теперь идет к чертям, желательно мне не родственным. Впрочем, рано или поздно узнают даже свои, ведь здешние места есть не иначе как проекция родных для меня мест. Ежели последние, конечно, вообще существуют в любой из своих интерпретаций. Часа четыре назад я едва сдерживал улыбку и смех, (или не сдерживал вовсе?), наблюдая за его характерно-настойчивой, и будто бы «сделанной» игрой интонаций, приправленной активной жестикуляцией, когда меня пытались уже всерьез, а не в шутку, убедить обратиться к доктору. Мне с неслыханным упорством пытались донести, что месяц, проведенный мною в окружении белых, с сыплющейся штукатуркой стен лечебницы хуже не сделает, а скажется исключительно благотворно на моем летящим в пропасть состоянии. Признаться, слушал я то без особого понимания, и неохотно кивал, будто отмахиваясь и лишь косвенно допуская мысль о том, что вскоре сдамся этим уговорам. Ведь я никак понять не мог, о чем они все говорят. Что же так сильно бросается всем им в глаза. *** Он был слишком добр ко мне. Слишком обходителен для человека, коему наплевать на всех и каждого. Он был слишком заботлив, когда делал десяток шагов в те моменты, когда мне было достаточно протянуть руку и сделать один. «Не хотел Вас утруждать.» В эту ночь глаза его были печальнее обычного, а слова мои обжигали холодом ярче, чем за последние недели. Зачем. Зачем он сказал мне это. Он разбит моим молчанием. А ведь я знал, прекрасно знал, чертов садистический выродок, что оно пронзит его больнее любого моего слова. Я принял решение еще тогда, когда удалялся в гостиную? Или же я принял его после хлопка двери, что теперь еще долго не выйдет из моей раненой изнутри головы? От пачки осталось одно название. Измята, пуста, опалена свечей, что зажжена была минувшей ночью в честь дня памяти безвременно ушедшего, но почему-то еще не погасшей и так любезно подожженной Пьером вновь, незадолго до ухода его. Признаться, стерлось из памяти, когда и по какой причине я пристрастился к табаку, однако же точно помню, что последние недели позволяю ему уничтожать себя вдвое активнее, и то меня ни на мизинец не заботит. Парадоксален? Убийственно. Ты в центре. Ты заметнее, чем алая роза на полотне черного бархата. Так же страшно прекрасен, и в той же степени неприкосновенен. Будто всем своим видом кричишь «любуйтесь мною, любуйтесь же, но не осмеливайтесь прикасаться, на то нет у вас прав, взгляните на сущность мою и найдите ответ в ней». И, в то же время, тебя вдруг без особого труда могут смешать, а то и вовсе спутать, скажем, с гвоздикой или проклятой геранью, мутировавшей не только ментально, но, видимо, еще и физически. Стало быть, не замечают тебя? Тебя, а не твое присутствие. Твою суть. Красота демонического порядка не укладывается в рамки человеческие, оттого и гибнут, глотая яд моих взглядов, касаясь моих слов отравленных игл, и оцарапывая ненароком кожу шипами моими, лишенными жалости к чужим душам и поклонниками запретных игр. Помнится, в шутку бросил, что за одну вещицу готов был бы и душу продать. Пьер лишь на то ухмыльнулся, поднял на меня свои серо-зеленые, как обычно блестящие радужки, и протянул, почти нараспев: «А есть, что продавать-то?» *** Я мог бы сделать вид, что исчез. Для целого мира. Для этой обходительной сволочи в клетчатом пиджаке. Я мог бы демонстративно объявить ему бойкот до тех времен, пока он не осознает свою грубую ошибку, совершенную им этим утром в моем отношении. Я мог бы продолжить искать утешения или косвенных удовольствий в общении с парой-тройкой близко стоящих ко мне душ. Мог бы излить им свою, если бы то было мне свойственно. Я бы даже мог позволить себе повторить недавнее свое обращение с ребенком, вытекшее в игру со смертью и заставившее сердце столь юное колотиться до звона в моих же ушах, а кожу неразвитого еще тела вновь окрасить мутными алыми полосами. Только вот манит меня совершенно иное. И играть я предпочту с собою же сам. Неспроста ведь уже час, синхронно с начертанием этих строк, я вынужден слышать шепот над правым ухом, твердящий, нарочито-изящно, о том, как было бы неплохо сыграть в русскую рулетку с собственным организмом и собственной же фортуной. Ведь если на то решилась некоторое время назад более слабая часть моего сознания, и раз удалось ей не просто выжить, но еще и оправиться, так почему бы я не смог вдруг пройти эту проверку на прочность? Привыкший бросать себе иррационального характера вызовы, я не могу устоять перед подобным поводом и шансом. Каковы же мои? Сколько горстей я успею смешать внутри своего сосуда для многократно проклятой души с шампанским в честь годовщины, чтобы мне не пришлось потом лицезреть плоды собственного отвратительного нрава вперемешку с его слезами? Его слез я не вынес бы. А если бы и вынес, то тотчас бы пробил его, и без того измученного моими выходками, очередным осколком того, что давно заменило стучащее нечто под моими ребрами. Никто не узнает. На сей раз всецело смолчу, не дав и намека. Никому из. То исключительно моя игра с устанавливаемыми не совсем мною правилами. Я русский, клянусь, я горький на вкус. Однако, еще больше горечи в том, что я и сам не знаю, на что возлагаю надежды.