Morgentanz

      Всё что угодно можно вылечить огнями городского центра. Во всяком случае, если Круспе так считает — значит, так оно и есть. Огни высоток выжигают что-то убийственное внутри, огоньки машинных фар и фонарей кружатся, словно конная карусель, гипнотизируют, заставляют забыться, потерять голову. Всё именно так, как должно быть. Он выиграл эту жизнь. Вернее, сначала он же её и создал. Но потом выиграл, не совсем честно, конечно, но грех не воспользоваться читами, которые заранее известны. Он открыл все способности и теперь парит в нескольких десятках метров над уровнем асфальта, движется над городом по спирали со скоростью гораздо выше, чем может развить его навороченная тачка. Сердце бьётся в груди так, что этой силы хватило бы на перекачку крови в организме в три раза больше его собственного. Звёзд почти не заметно в этой какофонии электрического света, что мерцает и плывёт вокруг. Всё видится словно в ярком калейдоскопе. Мечтать уже не о чем — всего, что можно было сделать, он достиг. Температура его тела, кажется, на пять тысяч градусов выше ночного ветра, что врывается в окно мчащей вперёд, игнорирующей все существующие правила машины. Никто никогда не поймёт, как это классно — быть на самом пике, ведь такой высоты кроме него никто никогда не достигал и не достигнет. Все его мысли феноменальны, всё, что он говорит — сверхважно. Его любит сам Бог, иначе откуда же такая бурлящая теплота во всех мышцах? Конечно, Бог его любит, ведь он по праву крайне самовлюблённый. Он вечный, он завершённый: никто больше не сможет повторить столь чистое совершенство, воплощённое в нём. Огонёк его сигареты ярче солнца и, определённо, важнее. Он отражается в стеклянных глазах, в расплывшихся зрачках которых, кажется, мерцает что-то ещё. Это навсегда, уверенность и эйфория не закончатся никогда больше, он это знает. Впереди лишь вечность, состоящая из мгновений незапятнанного удовольствия от жизни.

***

      И хотя вечеринка никогда не заканчивается, заканчиваешься, по обыкновению, ты. Поэтому Круспе, крайне помятый, с подёргивающимся глазом, в несвежей рубашке, на которой расстёгнуты две верхних пуговицы, а галстук выбит из воротника, врывается в студию словно оголодавшая акула, учуявшая след крови. Рихард, конечно, крови не чувствует. По правде, он не чувствует вообще никаких запахов своей безбожно убитой порошком слизистой носа. Но зато он чувствует ярость на столь не вовремя вылезшего с напоминанием о репетиции Тилля, слышит смех из комнаты - значит, всем сейчас гораздо лучше, чем ему, а дела так не делаются, и потому он чувствует раздражение на весь мир и этих пятерых мужчин в особенности.       Вообще обоняние, как и остальные органы чувств, сейчас не особо важно, ведь его нутро само по себе разрывается от злости. Но, как назло, и свет слишком сильно слепит глаза даже за солнцезащитными очками, и расстёгнутый воротник рубашки всё равно душит, и температура вокруг совершенно не комфортная: Цвена то обдаёт Гольфстримом, то заковывает во льды вечной мерзлоты. Хлопок двери с характерным брюзжанием порога, что не подготовлен к ударам такой силы, служит всем красным сигналом. Смех стихает, мужчины стараются незаметно найти себе дело в углу, каком подальше, лишь бы не спровоцировать ссору каким-нибудь неправильным вздохом или, не приведи Боже, неосторожной фразой. Точнее, так этот красный сигнал действует почти на всех. Кто-то уже говорил, что у панков нет чувства самосохранения? Так вот, Кристиан, подтверждая это мнение на все сто процентов, наоборот радостно вскакивает со своего излюбленного места на продавленном кресле, вельветовая мягкость которого уже порядком истёрлась за годы.       — Рихард! — радостный крик вкручивается в и без того чувствительные барабанные перепонки недавнего Бога, заставляя того поморщиться от громкости, а остальных ребят пожелать про себя земли пухом одному отважному, но не очень осмотрительному клавишнику.       — И тебе не хворать, — только кривит губы Цвен, сдерживая рвущееся наружу раздражение и по привычке взлохмачивая рукой непослушный хаер Лоренца. — Лимон съешь, смотреть на тебя больно: светишься весь.       — А знаешь, почему? Знаешь? Я нашёл кассету Engerling! Помнишь, мы танцевали под неё в 94-м? — он взволнованно размахивает руками, словно нескладная ветряная мельница. — - Если и не помнишь точно, то я понимаю, ты был слишком хорошо убран, но это было замечательно!       Рихард просто молчит в ответ, ибо сознаваться в том, что это неуклюжее подобие вальса под ГДР-овский блюз отпечаталось на подкорке его сознания как, определённо, один из счастливейших моментов того времени, плюс ко всему подкреплённого действительно хорошей дозой, было бы огромным розовым пятном на его репутации. Вероятно, это затянувшееся молчание, пока Круспе тонет в воспоминаниях, истолковывается остальными как затишье перед бурей, поэтому четверо не участвовавших в диалоге как бы невзначай испаряются в курилку.       Лоренц, закусив губу, заламывает свои ужасно длинные руки и немного мнётся, привставая и опускаясь на мысках, тоже не совсем понимая, как толковать странное выражение лица всё так же хранящего молчание Цвена.       — Неправда, всё я помню, — немного хриплая односложная фраза и вздёрнутый в подобии полуулыбки уголок губ — всё, на что хватает гитариста.       Кристиан удивлённо хлопает ресницами за толстыми стёклами очков, и, кажется, даже немного приоткрывает от удивления рот.       — Н-ну, вот я и подумал, — вся его уверенность куда-то подевалась, и теперь он на самом деле напоминает того ещё почти мальчишку из начала 90-х, — может… может мы могли бы снова потанцевать? Ну, трезвые, и вообще, было бы наверное неплохо…       Его голос совершенно садится к концу фразы, взгляд упирается в пол, а руки обхватывают тощее туловище в защитном жесте.       — Почему нет? Подрубай. Знаю, ты всё ещё хранишь тут кассетный проигрыватель среди прочего хлама, — не выдерживает такого вида Риш и смотрит на Лоренца с неожиданной теплотой, будто и нет того раздражения с отходняков, что шевелится в груди.       Клавишник копается в ящиках, составленных грудой в углу друг на друге наподобие квадратных полок, недолго. Поставив древний проигрыватель на закрытую крышку синтезатора, он любовно сдувает с него пыль и с громким щелчком вставляет кассету с заранее перемотанной на начало плёнкой. И Рихард сразу узнаёт эту тягучую мелодию, семь с половиной минут которой тогда пролетели как пара мгновений, ведь под стимуляторами время столь скоротечно. Engerling — Tagtraum früh im Park       Несмотря на ужасное состояние, раскалывающуюся голову и бессонную ночь, вступление песни не вызывает у него никаких дурных эмоций, не вздыбливает недовольство, заставляя поддаться ему и начать плеваться ядом. Da lieg' ich unter 'm Baum Und grase frisches Grün Nehm' die Harmonika Und blase Melodien       Крис неловко подходит обратно к остававшемуся на месте Круспе, успевшему разве что снять солнцезащитные очки. Aus Wasser und aus Wind Der säuselt mir die Augen klein Das Wasser spült sie zu Ich tauche in den Nebel ein       Он неловко смотрит в осунувшееся после, очевидно, весёлой ночи лицо гитариста. И, несмотря на разницу в росте, ему всё равно кажется, что взгляд получается снизу-вверх — настолько он не уверен в том, что творит. Und seh' dich zart im Nebel steh'n Die Haare fallen schön In schweren Flechten In dein Schleiergesicht Schade, greifen kann man dich nicht       Рихард не выдерживает на этих строчках, и, аккуратно убирая Кристиану за ухо вечно выбивающуюся прядку всклокоченных волос, кладёт руку ему на талию. Gärtner, bunt beschallt Flechten dir den Morgenkranz Aus Blumen bunt bemalt Laden dich zum Morgentanz       Не говоря больше ничего, они начинают медленно и слегка неуклюже из-за путающегося в ногах Лоренца кружиться. Как и тогда, в 94-м, не сговариваясь Рихард берёт ведущую роль, чтобы направлять неловкого очкарика, а тот, прекрасно это понимая, не рвётся в джентльмены. Mit andachtsvollem Kälberblick Seh' ich dem Reigen zu Seh' wie ihr leise durch den Nebel schwebt Gerne hätt' ich euch ein Lied dazu gewebt       Всепожирающий монстр недовольства в груди Цвена исчезает с каждым не очень плавным кругом своеобразного вальса. Кажется, будто он снова на самом пике, несмотря на серотониновую яму, что поглотила его после нескольких суток на стимуляторах. Он снова вечный, завершённый, полный вдохновения. Ему хочется или начать подпевать, или написать очередную песню про эйфорию, на этот раз не от веществ. Но он только улыбается, на этот раз полноценно и открыто, и аккуратно гладит большим пальцем зажатую у него в ладони кисть Флаке. Graf Löwenzahn stupst mich fordernd an Bringt mich um den Schlaf       Кристиан как и в тот давний раз спотыкается на этой строке, будто понимая, что Рихард думает именно о нём, что он видит перед собой всё того же растрёпанного юнца, столь похожего на одуванчик со своим донельзя тоненьким туловищем, оттопыренными ушами и всклокоченным блондинистым хаером. Und ich tauch' aus dem Nebel auf Die Gärtner wenden Gras Ich hätt' mich gern in euren Reigen verpflanzt G'rade hätt' ich mich mit dir vertanzt       Семь минут снова пролетают словно одно мгновение, и лишь благодушное настроение Круспе да пятна румянца на щеках Лоренца остаются напоминанием, что это был не сон, не просто мечта, а счастье, пусть и мимолётное.

***

      Четвёрка мужчин вернулась в студию, видимо, поняв, что больше тянуть время, болтая в курилке, не стоит. Сначала все дружно застывают от удивления на пороге, а потом с облегчённым вздохом расходятся по местам, всё ещё с недоверием наблюдая за напевающим что-то под нос Рихардом, который возится со струнами своей гитары, и - невероятно! - целым и невредимым, самым отважным в мире клавишником, с чиханьем зачем-то копающимся в ящиках-полках.