Скажи

      Он стоял, глядя в ночное небо и выкуривая уже вторую сигарету. Ветер, проникающий в открытое окно, лениво трепал его волосы, а льющийся свет луны подсвечивал мраморную кожу и выделял точеные скулы. Он выглядел как ангел, прекрасный и непорочный. Мой ангел. Так хотелось подойти к нему сзади и прижаться к потной после недавнего секса спине, поцеловать в затылок, провести рукой по груди, спускаясь ниже. Хотелось вдохнуть его сладкий запах и запечатать навек в себе. Но я не мог.       Наши встречи все больше стали похожи на трах с заправской шлюхой. Быстрый, грязный, грубый и совершенно лишенный хоть каких-то чувств. Только разве что денег я с него не брал. Мне каждый раз после его ухода становилось мерзко от самого себя, хотелось смыть это липкое ощущение того, что тобой попользовались как игрушкой и бросили за ненадобностью. Сколько раз я хотел сказать «Нет», но не получалось. Не получалось вытравить его из сердца, не получалось отказаться от этих встреч, потому что это как наркотик. Я подсел на него. Конкретно подсел. И мне всегда мало. Но он не мой и никогда не был моим. И я лишь могу упиваться этими краткими встречами, на миг воображая, что «мы» существуем. Однако за иллюзии приходится расплачиваться реальностью, гадкой неприглядной реальностью, которая бьёт наотмашь, оставляя уродливые шрамы на сердце.       Я даже не понимал, в какой момент началась эта вакханалия в моей жизни. Все случилось как-то внезапно и резко. Просто в какой-то момент все шутки, намеки, статьи в интернете о наших не совсем дружеских отношениях, перестали быть шутками. Все это всегда вызывало во мне жгучую ярость, мне хотелось кричать, что это все проклятые инсинуации, мерзкая ложь, которая день за днём проедала мне мозг. Я столько думал об этом, воображал, реализировал в своей голове, что в какой-то момент стал отчаянно желать, чтобы все оказалось правдой.       И я не сдержался. Однажды я просто зажал его в углу и поцеловал. Требовательно, страстно, настойчиво. Он поначалу пытался отбиваться, но я крепко прижал его к стене, с силой зажав запястья, и терзал его губы. Он зарычал и начал с не меньшей пылкостью отвечать. В этом поцелуе не было ни грамма любви или нежности. Была какая-то болезненная похоть и сводящее с ума желание. — Раздевайся. Немедленно, — сказал он грубым приказным тоном. В его глазах пылал огонь. Я почти испугался этой животной страсти, но беспрекословно выполнил его просьбу. И мы предались этому желанию, понимая, что пути назад не будет.       Я еще никогда не получал столько удовольствия от секса, как с ним. Эта грубость заводила меня, и я хотел еще. Потом все это стало почти привычкой. Мы занимались сексом везде, где можно и нельзя. Как кролики, мать твою. А он потом уходил к ней и сверкал улыбкой, нежно, почти целомудренно целуя ее в губы. И мне было почти смешно, если бы не так больно.       Я не должен был ревновать и вообще не имел никаких прав на него. Но я ревновал до красных пятен перед глазами. Всегда, когда он уходил к ней после нашего бурного вечера, я яростно вцеплялся в голову руками и стонал, словно раненый зверь. — Ну что, снова сбегаешь к своей мышке, герой? — сказал я как-то, наблюдая за тем, как он натягивает джинсы, собираясь уходить, — знала бы она, чем занимается ее милый «Тошенька» или как тебя там называет эта сучка, — моя усмешка сочится ядом. Хочу его задеть, чтобы ему было больно. Но он лишь хмыкнул, повернувшись ко мне, и глянул прямо в глаза. — Ревнуешь, Арс? — издевательский смешок, — это даже забавно. Он наклоняется ко мне, его дыхание опаляет мои губы, и он шепчет. — Мы просто трахаемся, малыш, так что сучка здесь только ты, — злостно целует меня, прокусывая губу, и отстраняется, не дав даже отреагировать, — можешь не провожать, — и уходит.       Я прощал ему подобное обращение всегда, потому что он мне был нужен. Как угодно, когда угодно, где угодно. Я знал, что так нельзя. Это граничило с сумасшествием, потому что меня не волновало то, как он обращается со мной, что говорит и что делает. Я влюблялся каждый раз все сильнее и сильнее. Мне было плевать, где мы трахаемся, лишь бы ощущать его в себе как можно дольше.       Невыносимо больно слышать, как он заверяет в любви ее, лежа в постели со мной, говорит мягким нежным тоном, таким приторно-сладким, что хочется блевать. Но как бы я ни кривился на всю эту ванильность, хотел того же. И он знал это. Знал, что я бесконечно люблю его, знал, что увяз в нем по самое горло. И ему будто нравилось изгаляться. — Антон? — он отвлёкся от созерцания ночного неба, вопросительно уставившись на меня, — скажи мне. — Сказать что? — вымолвил он после недолгого молчания.       Конечно же, он понял, что я имел в виду. Потому что однажды я не смог сдержаться и на пике оргазма сказал те самые три слова. Проклятые три слова, которые засели в моей голове еще очень давно. После чего он молча встал, оделся и ушел, не оборачиваясь. Как же я ненавидел тот день и в то же время отчаянно желал получить взаимный ответ. — Скажи так, будто это правда. Так, как говоришь ей. Скажи, — мой голос под конец совсем стих, и я уставился в упор, ожидая. — Арс… Хватит, — его взгляд был холоден. Он был недоволен. — Я немного прошу, Антон. Просто на минуту представь, что веришь это, и скажи так, чтобы поверил я. Пожалуйста… — самому противно от этого умоляющего тона, но я чувствовал, что мне так необходимо услышать это. — Мне и так сложно. Прекрати все делать еще хуже, чем есть, — он вздохнул и потер переносицу, прикрыв глаза. — Тебе сложно? Бедненький же ты, — мой голос начал дрожать, — Знаешь, я отчаянно хотел бы тебя не знать. Я хотел бы тебя не любить. Никогда. Но не могу. Ты не убираешься из моей головы, сколько бы я ни пытался. Дай мне просто на миг представить, что такое, когда тебя любят так же. Скажи эти три гребаных слова, если я хоть что-то значу для тебя.       Он долго смотрел в мои глаза, полные невероятной тоски и обреченности напополам с надеждой. Затем приблизился ко мне вплотную и едва слышно вздохнул. — Я люблю тебя.       Я прикрыл глаза и выдохнул, затаив дыхание. На задворках сознания билась, словно птица в клетке, мысль о том, как хотелось бы, чтобы все оказалось правдой. Это такая безысходность, когда ты не властен над чувствами других, не можешь заставить полюбить себя, сгорая в агонии не взаимности. И с этим абсолютно ничего нельзя сделать. Он просто не любит.       И в этот миг я понял, что пора поставить точку, что нужно прекратить, пока я не потерял себя окончательно, потому что еще немного и я стану тенью себя самого. Я больше не выдержу. — А теперь уходи. Навсегда и насовсем, Антон, — я говорил почти шепотом, не открывая глаз и глубоко дышал, словно пробежал несколько километров. — Ты шутишь сейчас? В каком смысле "насовсем"? — его голос показался мне озадаченным. — Нет. Не шучу. Прощай, Антон, — я открыл глаза и серьезно взглянул на него, пытаясь насладиться чертами его лица, когда он стоит так близко. В последний раз. — Сам-то себе веришь, — смешок, — все равно ведь снова вернешься, как и всегда. Ладно, перебесишься — наберешь, — он ушел, так громко хлопнув дверью, что задрожали стекла.       Он прав. Я не верю себе. И, конечно же, снова захочу его.