дети станут скелетами

одним холодным, но солнечным утром один уставший невыспавшийся парень лениво, с неохотой вылезает из постели. на часах — пять утра, на календаре — декабрь, какой день — неважно. все они слились в один большой нескончаемый поток будней, что сжирается простым бытом. встать, умыться, выпить кофе, собраться, учеба, дом. скажи кто-нибудь феликсу пару лет назад, что его жизнь станет именно такой — он бы не поверил. он часто думает о том, куда подевалась его подростковая любовь к приключениям. возможно, он просто вырос из этого. а возможно, его приключения сводились к одному конкретному человеку. на столе лежит раскрытый ежедневник в черном переплете и черная ручка рядом. последнее предложение не дописано — феликса попросту вырубило ночью прямо над страницами. возможно, они бы даже отпечатались на его правой щеке, но в его организме уже полным полно чернильных мыслей, от которых тошнит мучительно давно. «надо перестать думать», — сказал себе однажды феликс. и начал записывать. будильник повторно звенит, думая, что его обладатель все еще не проснулся, но он лишь сидит на кровати, уставившись в пол. идти никуда не хочется, делать ничего не хочется, видеть никого не хочется. о стенку прилетает что-то тяжелое, создавая глухой, но достаточно громкий стук, а следом летит «выключи свою ебучую пищалку». «ах, мой любимый сосед». невесомо проведя пальцем по экрану телефона, феликс поднимается с кровати. он ненавидит душ. не ту часть, где ты стоишь под теплыми струями воды и чувствуешь каждую бегущую по телу каплю. он ненавидит ту часть, в которой ты прислоняешься лбом к холодному стеклу душевой кабинки и думаешь, думаешь, думаешь. если бы феликс однажды стал президентом, он определенно запретил бы душевые кабины. и думать. феликс ненавидит кофе. особенно ту часть, где ты бездумно мешаешь ложкой давно растворившиеся гранулы, пока смотришь на грязный кухонный кафель. но кофе он бы не запретил. в метро пугающе много людей, все куда-то спешат, что-то говорят, боятся не успеть на работу, учебу, пожить (нужное вычеркнуть). все это создает огромный тревожный пузырь, из которого не выбраться. феликс жмется в углу вагона ближе к стене, пытаясь обойти любой физический контакт с кем-либо. выходит плохо. люди не обращают на него внимания — кто-то читает, кто-то переписывается, кто-то спит. он достает из рюкзака свой черный ежедневник и листает страницы, перечитывая написанное. «ээ... привет? я реально не знаю, как люди ведут дневники, это так тупо, зачем я это делаю… (зачеркнуто) я решил писать тут… всякое. что меня беспокоит, тревожит или, может, радует. хотя последнее, конечно, вряд ли. но будем честны (б-же, с кем я разговариваю…), беспокоит меня только одно. вернее, один. давай я начну с начала. четыре года назад. июнь. одно из самых знойных лет, что я помню. я поехал в лагерь, потому что я ненавижу лагеря. нет, не так. я поехал в лагерь, потому что где угодно лучше, чем дома. я проклинал каждую минуту, проведенную там, ведь я действительно ненавидел то место. я не знаю, говорю я про дом или лагерь. думаю, и то и то. с первого же дня со мной пытались подружиться какие-то дети, но я лишь хотел, чтобы меня оставили в покое. я намеренно вел себя, как последний еблан, но им, казалось, было все равно. я помню ту милую девочку с длинными рыжими косами, что однажды принесла мне письмо с признанием в чувствах. я никогда еще не чувствовал себя хуже, чем в тот момент. мне хотелось убежать, ударить себя чем-нибудь тяжелым, лечь на пол и притвориться мертвым. но я просто взял ее письмо и порвал у нее на глазах. как я уже говорил ранее — последний еблан». монотонный женский голос оповещает, что поезд прибыл на нужную феликсу станцию, и он медленно поднимается, закидывая ежедневник в рюкзак. на пороге колледжа как всегда стоит толпа курящих студентов. кто-то из них машет феликсу рукой — он делает вид, что не видит. залетев в аудиторию, он садится на первое попавшееся место и достает лишь ежедневник с черной ручкой. ему срочно необходимо записать мысль, но он одергивает себя, понимая, что уже писал ее. «каждая чертова сигарета напоминает мне о нем». феликс думает, что никогда в своей жизни больше не сможет смотреть на сигареты и не чувствовать, словно из него выдирают грудную клетку живьем. «однажды я решил сбежать. не из лагеря, конечно. лишь из корпуса. нам не разрешали выходить после десяти вечера, а я жить не мог без ночных прогулок. иногда я думаю, как бы повернулась наша история, если бы я не вылез из окна в ту ночь, когда на улице очень громко пели сверчки? бесполезно уже об этом думать, в любом случае. я пошел на детскую площадку, что рядом с лесом, потому что там нет камер и туда редко ходит сторож. во влажном ночном воздухе, как сейчас помню, невесомо кружил запах яблочных сигарет. я присел на скамейку рядом с качелями, оглядываясь по сторонам. они скрипнули, я испугался и дернулся. а секундой позже я услышал, вероятно, то, что отпечаталось на корочке моей черепушки на всю жизнь — тихий хриплый смех». кто-то неприятно тычет феликса ручкой в район лопатки, заставляя повернуться. — мы сваливаем. ты с нами? пара уже давно началась, а преподавателя все не было — обычный случай. либо проспал, либо решил просто не появляться. не то чтобы феликсу было не плевать. особо далеко он не уходит — устраивается в библиотеке на третьем этаже. людей здесь мало, особенно в такую рань, а те, кто есть – либо спят, либо увлеченно что-то читают. феликс окидывает взглядом помещение и останавливается на одном парне. в нем нет ничего особенного — лишь кольцо на нижней губе. «я обернулся. рядом с деревьями, словно прячась в их тени, стоял он, потягивая ту самую яблочную сигарету. в темноте было сложно что-либо разглядеть, но я очень четко видел серебряное кольцо на его нижней губе, переливающееся то ли от света фонарей, то ли от мерцания луны. он спросил: «тоже вышел покурить?» я покачал головой. «подышать». я отвернулся. клянусь, всем своим существом я мог чувствовать его взгляд на моей спине. я почему-то нервничал, перебирал пальцами резинку толстовки и не мог сфокусировать взгляд ни на чем конкретном. за шарканьем подошвы о траву последовал скрип качель — он сел прямо ко мне лицом, прислонившись виском к холодному металлу. мы неловко молчали, явно не зная, как начать разговор, я бегал глазами по всем предметам вокруг, а он держал свои на мне, не отрываясь. «из какого отряда?» «третьего». «аа, значит младше». он растягивал слова довольно странно, хрипя на каждой букве. но хрипотца эта звучала, как мурчание дикого кота. «как из корпуса выбрался?» «в окно вышел». он усмехается. «а ты не промах. я пошел легким путем — со сторожем подружился». не знаю, каким было мое лицо в тот момент, но видимо очень тупым, потому что на мое удивленное «а так можно было?» он довольно громко рассмеялся. и примерно в тот момент что-то внутри меня знало, что этот парень будет моей огромной проблемой, моей самой лучшей глупой огромной проблемой». спина противно ноет от долгого сидячего положения, и феликс помечает это, как хороший знак переместиться. в последнее время его жизнь и выглядит как-то так — перемещения из места в место, неважно какое, неважно где, ведь все, что он делает — нависает над своим ежедневником в черном переплете, будто цепляясь за него, как за последний глоток кислорода в затопленной комнате. раннее будничное утро встречает полупустыми улицами, кое-где лежащим снегом, паром изо рта и покрасневшими пальцами рук. феликс вдыхает морозный воздух и невольно ежится — нос неприятно колит. всего в паре метров от колледжа он натыкается на пустующую кофейню и, не задумываясь, заходит внутрь. приветливый, но сонный персонал давит из себя ненужные улыбки, от которых становится тошно. феликс берет лишь стакан американо и садится к окну. смотреть особо не на что — дворник чистит тротуар от выпавшего ночью снега, пару раз за минуту мимо проносятся машины, абсолютно голые деревья вызывают какую-то тоску. «он нашел меня в столовой. высмотрел, видимо, в толпе, подсел ко мне и просто молча ел. ни «привет» тебе, ни «как дела». я не знал, как реагировать на него в принципе. мне казалось, что он вот-вот сорвется, перевернет стол, начнет кидаться вилками и ножами. но вместо этого он лишь приподнимает брови, жуя свой омлет, и мямлит «я чанбин, кстати». я тогда еще подумал: «чанбин? хорошее имя для постоянных появлений в новостях». и я явно думал о новостях не хороших. он спросил про расписание моего отряда на день, но даже ответить мне не дал. «твое расписание на сегодня — я». все мое нутро говорило мне, что связываться с этим парнем — не лучшая идея, но это место было таким скучным и нудным, что каждый раз, когда я видел чанбина, я словно вдыхал порцию свежего воздуха. возможно, с яблочным привкусом. мы постоянно бегали от вожатых, прогуливали любые отрядные активности, получали нагоняи за это. мы гуляли за пределами лагеря, уходили в лес и даже перелезали через забор и шныряли по ночной трассе. однажды, когда мы сидели на качелях, и чанбин привычно потягивал свои яблочные сигареты, я спросил у него, где он их достает. на следующий же день он потащил меня в какую-то деревеньку рядом с нашим лагерем, где в маленьком магазинчике милая престарелая леди продавала ему сигареты. они о чем-то отвлеченно болтали еще пару минут, и мне казалось, что чанбин может подружиться с кем угодно. позже я понял, что не казалось. наша смена близилась к концу, и я понимал, что этот парень каким-то чудом заставил меня полюбить это место. но дело было не в лагере вовсе. месяцами позже один из его друзей как-то бросит фразу, которая застрянет со мной до конца моих дней. «влюбиться за минуту и разлюбить за вечность». последняя ночь была действительно особенной. нам не было грустно расставаться, потому что мы были из одного города, мы обменялись номерами, и чанбин даже взял с меня обещание позвонить ему, как только приеду домой. но это место стало для нас чем-то значимым, и какой-то осадок заставлял нас сидеть на качелях и тяжело вздыхать. весь лагерь был на последней вечеринке, отовсюду играла музыка, все веселились. а мы, как всегда, были вдали от этого, вдали от людей. несколько бутылок пива как-никак расшевелили в нас непривычные чувства и порывы. заиграл какой-то попсовый медляк, и чанбин, подмигивая, потащил меня танцевать. мы неловко топтались на одном месте, держась за руки, улыбаясь под нависшим над нами ночным небом. я так много хотел сказать в тот момент, но не мог собрать свои мысли в кучу. но какая теперь разница. а потом мы всю ночь проговорили. он затрагивал во мне те самые струны, которые давно заржавели и отказывались работать. я говорил, не затыкаясь, захлебываясь слезами. я, честно, не знал, что так могу. оказалось, у нас намного больше общего, чем мы думали. ужасная семья, проблемы дома, желание свалить как можно быстрее. на самом деле, я почувствовал себя каким-то лицемером, что ли. ведь его проблемы были куда хуже моих, но он говорил о них так спокойно, почти с сарказмом. словно принял их и просто живет. ох, как я ошибался. утром, уже стоя перед автобусами, мы обнялись, и он сказал мне, что все будет хорошо. я в тот момент подумал, что он просто пытается меня успокоить, но он действительно имел ввиду, что все будет хорошо. насколько это возможно». на дне кружки американо оказывается невыносимо горьким, и феликс непроизвольно морщится. за увлеченным написанием дневника он и не заметил, как людей в кофейне стало значительно больше. персонал в белых фартуках постоянно мелькает перед глазами, вызывая у феликса смешанные чувства. на улице крупными хлопьями невесомо кружит снег. мимо проходят люди с огромными шарфами. мужчина в черном пальто курит у входа здания напротив. время близится к полудню. феликс близится к нервному срыву. мокрый снег липнет к волосам, поэтому он натягивает капюшон. следующее место — автобусная остановка. феликс садится в ее самый угол, не ожидая никакого автобуса. с него, в принципе, хватит этих автобусов. «июль… июль многое поменял в наших жизнях. когда я думаю об этом, мне кажется, что не будь того самого июля, мы бы закончили по-другому. возможно, даже не начав. городские постройки открыли мне чанбина с другой стороны. мы гуляли по паркам, сидели в кафе, носились по стадиону, довольно часто выпивали и, казалось, жили почти нормальной жизнью. я могу с уверенностью сказать, что никому в жизни не доверял так, как ему. и никогда больше не доверюсь. мы открывались друг другу на все сто два процента, мы говорили обо всем на свете, и я знал, что все, о чем я говорю, он не просто слушает, но и обращает на это внимание. родители не разрешали мне гулять допоздна, но мы быстро нашли этому решение. думаю, я был рожден вылезать из окон. в одну из таких ночных вылазок чанбин и познакомил меня со своими друзьями. это были очень веселые ребята, которые не любили сидеть на месте. они постоянно что-то делали, куда-то двигались, искали себе приключений. чанбин был каким-то непривычным среди них, и сначала я не придал этому значения. но чуть позже, во время одного из многочисленных разговоров в ту ночь, я понял, что эти ребята не знают его так хорошо, как я. прозвучит эгоистично, но эта мысль заставляла меня чувствовать себя просто замечательно. я впервые в жизни ощущал, что являюсь особенным для кого-то. и как же мне это нравилось. мы выпили очень много в ту ночь. чанбин пошел провожать меня до дома. честно, я чувствовал себя, как героиня подросткового сериала про любовь. всю дорогу я думал лишь об одном. чанбин, видимо, тоже. мы стояли у моего дома, обнимались, и я был слишком трусливым, чтобы что-то сделать. но не чанбин. когда я почувствовал его дыхание на своих губах, бабочки в моем животе начали биться в агонии. кончики пальцев странно покалывали, то ли от волнения, то ли от переизбытка чувств. ох, и его кольцо! б-же, его чертово серебряное кольцо на уголке нижней губы… если бы он не придерживал меня за талию, я бы свалился прямо там, и вряд ли бы смог подняться. я не знаю, как долго мы целовались, но мне казалось, что время во всем мире остановилось в тот момент. я совсем не хотел уходить домой, даже готов был расплакаться, но он лишь шутливо называл меня глупым, и уверял, что мы увидимся, как только я проснусь. и он не соврал». тормоза подъехавшего автобуса противно скрипят, вызывая у феликса табун мурашек. декабрьский мороз пробирается под кожу, и оставаться на улице желания больше нет. прижав свой ежедневник в черном переплете к груди, феликс встает и направляется к ближайшему теплому месту. им оказывается кафе. «в августе чанбин много работал. раздавал листовки, разносил еду, продавал мороженое. и все еще находил для меня время. я не понимал тогда, зачем он это делает, но в его голове уже был продуманный план». — выбрали что-нибудь? поток мыслей прерывает голос милой официантки, что подошла принять заказ. феликс опускает взгляд на меню и бросает ей первое, что попадается ему на глаза. «в сентябре у нас началась учеба, но мы оба редко на ней появлялись. чанбин — работал, я — смотрел, как он работает. одним пасмурным сентябрьским вечером мы гуляли среди желто-алых деревьев, и он спросил: «ты хочешь умереть в одиночестве или наблюдать, как все это сгорает, вместе?» я знал, что он имеет ввиду. все к этому шло. но я не был готов. честно, я думаю, что он не был готов тоже. я сказал ему, что мне нужно время. но на самом деле, нам нужно было совсем другое». — вот, ваш заказ. официантка аккуратно ставит на стол тарелки, и феликс лишь мычит в ответ. скорее всего, он к ним даже не притронется. «в начале октября мы сбежали. оглядываясь сейчас, я понимаю, что мы хотели лишь убежать от своих проблем или, может, от самих себя. столько вещей можно было сделать по-другому. мы сели на автобус до городка, что был чуть больше нашего. пять часов дороги. чанбин не отпускал мою руку. меня слишком очевидно трясло. помню то ощущение, когда я написал матери, что не вернусь, и выключил телефон. я знал, что дороги назад уже нет. и вернуться уже нельзя. приехав, мы сняли номер в самом дешевом отеле, какой только смогли найти. денег было немало, но жить в отеле мы все равно не могли. на следующий же день чанбин нашел работу в каком-то баре. платили неплохо, смены ночные – самое то для него. я же сидел в нашем номере и считал каждую копейку. от отеля пришлось отказаться уже через пару дней. я совсем не удивился, когда чанбин сказал, что подружился с хозяином бара, и тот любезно разрешил нам спать в комнате для персонала. было неуютно, было неловко, было странно. но мы делали, что могли. с первой же чанбиновой зарплаты в ноябре мы сняли квартирку почти на окраине. на нее уходили практически все деньги, но зато было где жить. и это место было только нашим. странно, но я почувствовал, словно мы действительно семья. наша жизнь внезапно превратилась во взрослый быт, и первое время я получал от этого удовольствие. когда у чанбина были выходные, мы обычно проводили их дома. смотрели фильмы, укутавшись в одно одеяло, выпивали и танцевали в гостиной, валялись весь день на кровати в объятиях и болтали о чем только можно. я помню, как сказал, что люблю. он ответил, что тоже». оставив на столе деньги с чаевыми, феликс уходит из кафе. на улице уже темнеет, и он решает пойти домой. снег приятно скрипит под ногами, забиваясь в подошву. улицы освещаются неоновыми вывесками, уличными фонарями и фарами проезжающих машин. феликс не оглядывается по сторонам, он смотрит лишь себе под ноги и старается думать о чем-нибудь отвлеченном. выходит так себе. соседа дома не оказывается. в отличие от феликса, у него есть друзья и он постоянно куда-то выбирается. не то чтобы феликс ему завидовал. было лишь немного обидно. он кидает рюкзак возле стола, достав оттуда ежедневник с ручкой, и садится писать, даже не раздевшись. «а потом пришел декабрь. и вместе с ним пришла куча проблем. мы начали ссориться. по всяким пустякам. бросались громкими и обидными словами, вели себя, как глупые дети. мы ими и были. чанбин стал чаще оставаться на работе, мог не приходить домой сутками. я злился, конечно. и мы оба понимали, к чему все идет. лежа на кровати, мы смотрели в потолок после очередной ссоры и напряженно молчали. он спросил: «феликс, что мы сделали не так?» я в ответ лишь пожал плечами. так много, чанбин, так много мы сделали не так. так много ошибок совершили, так много проблем просто бросили, решив, что оно само пройдет. но так не бывает. я помню тот день, когда мы стояли с вещами возле нашего подъезда, ждали чертово такси. все, чего я хотел в тот момент — лишь поцелуй, наш последний поцелуй. но я был слишком трусливым, чтобы что-то сделать. чанбин, как оказалось, тоже». глубоко вдохнув, феликс встает и плетется на кухню. мешая ложкой кофе, он расфокусированно смотрит в никуда. на часах — двенадцать ночи. на календаре — декабрь. «у меня никого не было и мне было некуда идти. но, как ни странно, меня это совершенно не пугало. я был слишком подавлен, чтобы думать об этом. я не знаю, была ли наша история красивой или печальной. и был ли кто-то виноват. но она закончилась. как и любая другая история. я совру, если скажу, что не пытался позвонить ему в минуты абсолютного отчаяния. совру, если скажу, что не писал кучу сообщений по пьяни, которые (уже с пометкой «прочитано») стыдливо удалял позже. совру, если скажу, что не думаю о нем каждую минуту своего существования. но я так больше не могу. с меня хватит». феликс выдвигает ящик стола и достает оттуда что-то. сигареты. яблочные. «думаю, я больше здесь ничего не напишу. я закрою этот ежедневник и брошу в самый отдаленный уголок комнаты, чтобы однажды, спустя много лет, случайно наткнуться на него и подумать: «каким же дураком я был». черные чернила размазываются по страницам, оставляя некрасивые разводы. комнату обволакивает яблочный сигаретный дым. «интересно, как у тебя дела».