Дом

      Дом в Годриковой Лощине за свою довольно долгую жизнь знал разные времена. В самом начале он был новым, пахнущим краской и магией, затем просто целым, прекрасным, дружелюбным и магическим, потом, почти двадцать лет – разрушенным едва ли не до основания. Но вот у Дома настала новая эпоха - его восстановили, привели в порядок сад и починили ограду, поправили почтовый ящик у калитки и начистили бронзовую табличку с адресом. В окнах горел тёплый желтый свет, а дверь часто хлопала, впуская многочисленных гостей, делясь взамен смехом, который вырывался на улицу, и некоторое время блуждал по окрестностям, заражая радостью местных жителей и заставляя их улыбаться.       Увы, теперь время словно откатилось назад, и Дом снова стоял тихий и безмолвный, темнота в окнах заставляла его сливаться с ночной тьмой, дверь открывалась только пару-тройку раз в день и обязательно в светлое время суток. Дом стал похожим на призрак самого себя. Словно какое-то тёмное отражение себя настоящего.       Гермиона Грейнджер стояла возле забора, смотрела на Дом и вспоминала, как чуть больше года назад изменилась её жизнь. Тогда ещё Дом был приветливым и весёлым, с кухни тянуло запахом печенья и тушеного мяса, а в гостиной часто сидел кто-то из друзей, с кем было так приятно беззаботно провести вечер за бокалом легкого вина. А сейчас сплошная тьма, стоявшая во всей Годриковой Лощине, накрывала собой и Дом. Столь же темной и мертвой была и тишина, лишь не закрытая кем-то калитка чуть поскрипывала, качаясь на ветру.       Гермиона могла бы, конечно, зайти в Дом, имела полное право, но ей было страшно вновь, по которому уже кругу, оживить свои воспоминания, почувствовать знакомые запахи, увидеть мебель, которую она сама выбирала. И самое главное, увидеть того, кого она потеряла. Дом всегда напоминал ей Бродягу, огромного шкодливого пса, в которого любил превращаться Сириус. Год назад он прыгал и радостно лаял, а сейчас был похож на самого себя в Азкабане.       Грейнджер постояла ещё минут десять и аппарировала домой.       В Годрикову Лощину она вернулась на следующий вечер и, по привычке, заняла своё обычное место рядом с Домом. Была поздняя осень, и темнело очень рано, сквозь окна ничего не просматривалось. Гермиона приходила сюда подумать, вспомнить, как всё было прекрасно после победы и, как они были счастливы. Наверное, счастья сейчас ей и не хватало. Краем глаза она заметила блуждающий огонек, промелькнувший в одном из окон, но безуспешно прождав почти десять минут, до рези в глазах всматриваясь в окна, она решила, что ей показалось.       Спустя сутки она стояла у местной церкви, стуча специальным молоточком по железной пластине, прикреплённой к двери. В церкви жил её настоятель отец Патрик и его помощница, миссис Диртл. Дверь открылась, и наружу вышел отец Патрик, это был мужчина лет шестидесяти с короткой бородкой и голубыми водянистыми глазами.       - Отец Патрик, здравствуйте! Могу я увидеть миссис Диртл?       - Здравствуй, дитя. Похоронили её ещё полтора месяца назад, - ответил он, и у Гермионы все упало.       - Но… как-же… а кто-же…, - она всхлипнула от ужаса и, развернувшись, побежала к Дому.       Проскочив через калитку и внутренний дворик, она три раза уронила ключи, пытаясь открыть дверь и в панике забыв даже об «Алохаморе». Наконец, дверь поддалась, и Гермиона вошла в тёмный короткий коридор, который выходил в гостиную. Здесь всё было так, как она помнила, и картины в коридоре которые она купила по случаю на распродаже в Сассексе и дорогая мягкая мебель в гостиной, купленная в Лондоне, камин, который почти всегда горел, наполняя гостиную уютом и теплом. А сейчас было темно. Она стояла в центре гостиной и не могла себя заставить подняться на второй этаж, это необходимо было сделать, а она не могла, ужас накатывал на неё волнами, паника доводила до гипервентиляции легких.       Поэтому скрипнувшая ступень лестницы заставила её вскрикнуть и подпрыгнуть от неожиданности, а тёмная фигура, спускающаяся в гостиную, заставила биться сердце, как крылья у колибри. Она зажгла Люмос и в оцепенении, не замечая брызнувших слёз, смотрела на такие родные зелёные глаза и растрёпанную прическу на голове, если конечно это можно было назвать причёской.       - Гарри?!!! – простонала она.       - Гермиона! – он бросился вперёд и обнял, уткнувшись ей в шею, его крупно колотило.       – Гермиона, что происходит, где я? Я умер? Почему никого нет? Я проснулся больше недели назад и ничего не понимаю или я не проснулся и всё это сон?! У меня всплывают в памяти фрагменты, будто мы с тобой тут живём и… А потом всё снова меняется и становится темно и пусто! Мы ведь тут живем, милая, вместе? Ответь, пожалуйста! – частил он вопросами.       Гермиона немного отстранилась и села на диван, потянув его сесть рядом.       - Как ты себя чувствуешь, Гарри?       - Да вроде нормально, только вот эти вспышки воспоминаний… то я вижу, как готовлю на кухне нам обед, то, как мы с тобой занимаемся любовью перед камином, то, как празднуем твой или мой день рождения…       - Кхм… - она покраснела, и у неё закололо в сердце, когда он сказал про занятие любовью у камина, - Гарри, какое из этих воспоминаний , по-твоему, самое последнее?       - Робардс отправил нас на выход в городок в Шотландии, и там что-то в меня ударило, - он со стоном потер лоб, - не помню, ничего дальше не помню!       - После того выхода прошло больше года, Гарри, – прошептала она, вытирая слёзы.       - Больше года?! Но как-же… а почему я здесь, в пустом доме?       - Гарри ты впал в кому из которой тебя никто не мог вывести, мы перепробовали всё! В итоге из Мунго тебе перевезли сюда…, - дальше говорить было всё сложней и больней, - и тут за тобой ухаживала миссис Диртл из местного прихода, она бывшая медсестра.       - Миссис Диртл… я не видел её…, - медленно повторил Поттер, - никого другого, значит, не нашлось? Рон, Луна, Джинни… ты? - Гермиону душили рыдания, она то и дело вытирала слёзы белым платком и в свете горевшего Люмоса неярко сверкнуло. – Что это? – он аккуратно взял её руку и посмотрел на обручальное кольцо на пальце.       - Я замужем, Гарри, – прорыдала она.       - Но… поче… ка… а я? Мы ведь планировали… весной… я и кольцо…, - заикался он.       - Гарри, не было ни малейшей надежды, что ты очнешься, никто не верил, в Мунго нам сказали, что вероятность меньше пяти процентов…, - кого она пыталась убедить Гермиона и сама бы не смогла сказать.       Он долго молчал, смотря на руки, сложенные на коленях, они мелко подрагивали, когда он крутил кольцо, что она дала ему в знак их помолвки. Гермиона смотрела на его руки и чувствовала, что ещё немного и у неё от чувства вины и горя разорвётся сердце…       - Никакой надежды…, - наконец повторил он, - как и Реддла победить не было никакой надежды… пять процентов это мало, конечно… но ведь это все равно надежда, верно? - он встал и медленно, опустив плечи словно сдавшись, пошел к лестнице на второй этаж.       Гермиона вдруг снова почувствовала Дом. Будто проснулся Бродяга, припал к полу и, оскалившись, зарычал, вытесняя Грейнджер через гостиную в коридор.       - Гарри!!! Подожди!!! О господи, Гарри подожди не уходи! Пожалуйста!!! Стой! Не надоооооо!!!!       Последнюю фразу она прокричала уже в закрытую дверь, которая захлопнулась прямо у неё перед носом, едва она оказалась на улице. Гермиона забарабанила в эту проклятую дверь кулаками, попыталась использовать Алохамору и ключи, но тщетно.       Билл Уизли и его напарник ломали защиту Дома три с половиной дня, почти без перерывов на сон и еду. Когда Гермиона ворвалась внутрь, она сразу поняла, что они опоздали, Дом был мёртв, теперь уже окончательно и бесповоротно. Поднявшись на второй этаж, в комнату, где лежал Гарри, она убедилась, что чувства сказали ей правду, а потом сползла по стене и завыла, жалобно, на одной ноте, безнадёжно, тоскливо. Многочисленные «если бы» мелькали у неё в голове, но всё это было уже неважно, всё, что ей оставалось, так это жить с этим...