когда я умру

В ту ночь Питер так и не смог уснуть и после последней поставленной точки в прощальном письме, затеял уборку, таким образом решив хоть как-то успокоить нервы и отпраздновать свое освобождение. Он наконец-то избавился от измотавшего его бремени — написание этого письма было действительно важным для Питера. Нередко, засыпая, он мечтал как однажды найдет последние строчки дяди Бена. Правда, потом вспомнил, что Бен как раз таки умирать не собирался, а паучьего чутья чтобы сообщить ему о надвигающейся опасности у него не было. Да и в принципе, обычные люди не слишком думают о подобном вещах. А вот Питер… Питер думал. Свое первое письмо он сел писать пару лет назад, едва только стащил отсыревший костюм. Письмо было коротким и совершенно непродуманным. Простые три строчки.

Мэй, я очень сильно люблю тебя. Береги себя, пожалуйста. Не закрывай себя от мира.

Тогда Питер даже забыл, что тетушка даже не знает ничего о том, кто скрывается под маской Человека-паука. Он был просто маленьким, напуганным ребенком. Навряд ли сейчас это изменилось. Позже он долго наблюдал за Мэй, делая вид, что читает учебник, смотрит телевизор или пылесосит. Наблюдал с какой-то несвойственной ему отстранённостью, словно смотрел от безделья за не убитой до конца мухой — вроде и ползёт, карабкается куда-то, но не взлетает. И не взлетит уже. Питер отмечал все: сеточку морщин возле глаз, начавшую отвисать кожу на шее и руках, чуть потускневший взгляд. Были дни, когда тому казалось, что от жизни Мэй ничего не осталось, что она оборвалась, душа освободилась от оболочки и ушла куда-то за грань человеческого понимания, а тело просто ожидает, когда закончится отведённый ему срок. К счастью, таких дней было мало — годовщина свадьбы, день рождения Ричарда или Мэри — Питеру сложно было называть их отцом и матерью, день смерти Бена. Трое человек. Три смерти, исковеркавших, сломавших, разрушивших жизнь маленькой женщины. Питер знал, что она могла бы быть счастлива. Даже сейчас. Ведь она очень красива — мужчины, да и женщины, до сих пор смотрят ей вслед. Она интересна — Питер иногда думал, что она может поддержать абсолютно любую тему для разговора: от выбора постельного белья до ядерной физики. Мэй была потрясающей. Но она не хотела никого другого или, возможно, просто не было ещё человека, который боролся бы за ее внимание и любовь. Питер чувствовал, что им необходимо уехать. Из этой квартиры, пропитанной воспоминаниями. Из чертового Квинса. Просто бросить все и сбежать. Но он знал, что никуда не уедет. Даже для того, чтобы спастись. «Нужно просто пережить это», — думал он, глядя в окно, понимая, что это неправда. Просто он знал, что Мэй никуда не поедет. Она прочно связана с этим проклятым местом. Она никуда не поедет, а он не сможет уехать без нее. «Скованные одной цепью,  — грустно усмехался он, вспоминая строки из любимой русской песни Мэй, так точно описывающие Квинс. — Здесь женщины ищут, но находят лишь старость. Здесь мерилом работы считают усталость. Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи. Здесь первые на последних похожи и не меньше последних устали, быть может. Быть скованными одной цепью, связанными одной целью. — Глупость это все, — бормотал Питер, хотя беспокойство переполняло его. — Глупость. Тихая трель будильника на секунду оглушила его. Шесть часов пятьдесят пять минут. Питер провел по дисплею пальцем, выключая навязчивое дребезжание. — Пора, — изрёк он глядя в зеркало. «Ты направляешься прямиком в ловушку», — вопило сознание. Питер зашёл в комнату Мэй и, склонившись к постели, поцеловал ее в румяную со сна щеку. — Доброе утро, милый. Ты уже уходишь? — Глаза у нее были спокойными и чуть заспанными, взгляд заторможено бродил по лицу Питера. — Да, я ухожу. — боль острой иглой вонзилось ему в сердце. Он обнял женщину. — Я люблю тебя. — Я тоже. — улыбнулась она. — Не опоздаешь? — Убегаю. — он действительно направился к выходу. Уже закрывая входную дверь Питер услышал крик из спальни Мэй. — Пока! — Прощай, — прошептал он с немой покорностью принимая боль. Две дорожки слез побежали по его щекам.