Фотография, как напоминание о твоей глупости

      У вас никогда не возникало такого чувства, будто вы чего-то не успели, чего-то не сделали по причине того, что забыли, или вовсе отложили на потом, решив, что успеете всё задуманное осуществить позже, потому что попросту боялись или не хотели за это браться? Когда вы думаете, что вот, ещё немного и вы обязательно начнёте, сделаете то, что хотели, скажете или напишете то, что хотели, но всё равно отговаривали себя, оставляя это на потом, будто у вас в запасе вечность, а потом вы корите себя за то, что не успели, не сделали, не договорили, вечно отмахиваясь в сторону важных и не очень дел? Когда вы уже настолько отчаялись, зная, что не сделали это раньше, а сейчас уже нет смысла, так как ничего исправить нельзя, что чуть ли не рыдали в подушку или плечо друга, чтобы выговориться и от души немного отлегло, чтобы хоть немного облегчить этот груз на своей спине, что, словно тяжёлая плита, давил на вас? Когда вам плохо, вы вините себя, несмотря на слова друзей, и когда вы попросту хотите, чтобы этот осадок на душе, такой вязкий, прилипчивый и никак не отстающий, наконец исчез, канул в лету?

Дрим знал, какого это.

      На протяжении вот уже нескольких месяцев его терзают эти мысли, терзают эти чувства, приносящие невыносимую тоску и злость на себя. Невыносимее, разве что, было ощущение стеблей, сдавливающих сердце и лёгкие уже настолько, что, казалось, парень с минуты на минуту задохнётся, а от раздирающего горло кашля хотелось попросту закончить свои мучения, вновь и вновь ощущая, как бутоны выходят наружу вместе с кровью и, порой, стеблями, которые приходилось через силу вытаскивать из себя, выдирая из корня, оплетающего сердце, что билось в такие моменты настолько сильно, словно готово было пробить рёбра, ломая их, и разрывая стебли, чтобы выбраться из клетки, держащей его. Так больно, адски больно ощущать всё это. Горло потом долго жжёт, как и всё внутри, начиная с сердца, которое покалывало временами, и заканчивая всем телом, через которое были готовы прорасти эти чёртовы цветы. Подсолнухи и без того немаленькие, а каждый раз выхаркивать их бутоны было пыткой, самой настоящей и самой отвратительнейшей во всём мире. Дрим бы пошёл на всё, чтобы прекратить это, лишь бы остановить свою боль и страдания.

Пошёл бы на всё, но не признался бы ему.

      БлуБерри - его маленькое солнышко, его лучший друг, который всегда был и будет рядом, всегда будет поддерживать, всегда будет навеселе, лишь бы другие улыбались. Жаль только, он уже не может заставить улыбнуться Дрима, который глотает антидепрессанты и антибиотики, словно наркоман, уже давно превысив выписанную дозу, лишь бы становилось легче. А когда у блондина выявилась эта чёртова болезнь - тот и вовсе стал сам не свой, будто бы чужой человек, которого раньше никто не знал и никогда не видел. Блу делал всё, лишь бы помочь ему, своему лучшему другу, не зная, что тот страдает от неразделенной любви к нему, не зная, что страдает из-за того, что по своей глупости влюбился в этого мальчишку, с тёмными кудрявыми волосами и небесного цвета глазами. Ох, как же он был слеп, раз не видел тех знаков внимания; заинтересованности в нём, как в парне; той милой заботы и этих жёлто-зелёных, давно потускневших глаз, что всегда смотрели на него с неподдельной теплотой и любовью. Как же Берри был наивен, раз думал, что друг действительно влюблён в кого-то другого, несмотря на то, что почти всегда находится именно с ним, с младшим Свапом, а не с кем-то другим. Ох, как же он был глуп...       Дрим не решался сказать Блу о том, что влюблён в него, не решался признаться, и уже пару раз брался за лезвие. Он хотел покончить с этим ещё на самой первой и легко переносимой стадии, чтобы потом не было так больно, но его остановили те небольшие руки, вечно тёплые и остающиеся родными. Свап чуть ли не плакал, умоляя не слышащего и не воспринимающего ничего блондина одуматься, а потом, видя его слёзы, прижимал к себе, зарываясь пальцами в спутанные пшеничные волосы, поглаживая неслышно плачущего друга, надеясь хоть как-то утешить его, а он, Блу, потом находился рядом, поглаживал по спине, когда второй содрогался в душераздирающем кашле. В последующие попытки всё было точно так же, только приступы становились тяжелее, их было всё сложнее терпеть, но парень проходил через это вновь и вновь, понимая, как будет плохо его солнышку, если он, Дрим, покончит с собой.

Правда, думая о своём тайном объекте воздыхания, парень совсем забыл о том, какую боль могут причинить ему самому.

      Он продолжал молчать. Проходили дни, недели, что перерастали в месяцы, а блондин всё боролся с болезнью, всё терпел, продолжая цепляться за нить жизни, что готова была вскоре оборваться. Но он продолжал, пока однажды не узнал о том, что у его маленького солнышка появился парень. Это было ударом. Будто вонзили нож в спину, всадив его по самую рукоять и пару раз попытавшись покрутить, чтобы рана стала больше. В тот самый день Дрим понял, что не выдержит больше, когда содрогался в очередном приступе кашля в уборной, царапая ногтями грудную клетку и шею до кровавых борозд, ведь одним кашлем и рвотой всё не закончилось. Он чувствовал, как через кожу пробиваются стебли, пробиваются расцветающие бутоны, но не мог ничего сделать, продолжая давиться цветами и кровью. Парень в тот момент действительно подумал, что умрёт, подумал, что наконец это завершится, что больше не будет этой боли от приступов и осознания того, что сердце и мысли его солнца забиты кем-то другим. Вот только спустя время, которое казалось блондину вечностью, всё прекратилось. Придя в себя, он обнаружил, что цветы, пробившиеся сквозь кожу в районе запястий и груди, увяли, стебли скрючились и сморщились, а сам он чувствовал себя, на удивление, нормально. Дрим поверить не мог, что до сих пор жив, что пережил эту пытку, а не откинулся или вовсе оброс этими цветами.       После возвращения домой Блу сразу побежал искать по дому Дрима, который, почему-то, не отзывался, а после, найдя его спящим на диване в гостиной, облегчённо выдохнул и укрыл его пледом.       После того раза приступов не было и блондин было обрадовался, что, возможно, болезнь отступила, но всё равно чувствовал боль в районе груди от вида того, как Берри смеётся рядом со своим парнем, обнимает его, касается его губ в невинном поцелуе. С того момента Дрим начал больше времени проводить со своим предметом обожания, надеясь восстановить общение, которого стало меньше с того момента, как Блу начал встречаться. Нет, блондин не хотел огородить друга от его парня, он понимал, что это бесполезно - Ягодка любит его и никогда не полюбит Дрима, а так как второй хотел для него лишь счастья - он попросту не мешал, продолжая вести дружеские отношения и скрывать свою безответную любовь.       Дрим умер во сне спустя две недели после последнего приступа, - задохнулся от того, что крупные цветы закупорили дыхательные пути, а после пробились сквозь кожу трупа и разрослись, оплетая стеблями почти всё его тело, и лишь крик другого парня пронзил мёртвую тишину в комнате.       На похоронах были все товарищи и друзья Дрима, был его брат со своей второй половинкой, мать и отчим, которого, очевидно, женщина заставила туда придти, и он, Блу. Парня хоронили в закрытом гробу, ибо стебли подсолнухов настолько сильно врезались в кожу, во внутренние органы, что их было попросту не отодрать ни от тела, ни от корня, сжимающего не бьющееся больше сердце. Тело было изуродовано, но распустившиеся подсолнухи лишь подчёркивали его красоту - загорелую кожу, усыпанную веснушками; пшеничного цвета волосы, что Дрим коротко обстриг месяц назад, и теперь они вились на концах, из-за чего парень часто жаловался, что они щекочут щёки; и некогда яркие жёлто-зелёные глаза, которые сейчас были закрыты. Только несколько человек видели его, Дрима, перед тем, как гроб накрыли тяжёлой крышкой. Это были его родные, БлуБерри и Инк. В то время как мать и Блу чуть ли не плакали, смотря на блондина, а брат бездумно смотрел на его лицо, кажется, всё ещё не веря, что это произошло, сероглазый художник стоял в стороне, зарисовывая эту картину с разных ракурсов и делая последние в своей жизни наброски лица Дрима с натуры. Только пользуясь этими зарисовками он, быть может, будет рисовать его потом. Многие бы посчитали Инка больным, так как на похоронах друга он не менял эмоций на лице, оставаясь хладнокровным, и просто рисовал, но глубоко в душе он так же скорбил, хоть и понимал, что смерть - лишь этап жизни, через который пройдёт каждый, а рано или поздно - лишь вопрос времени.       Даже спустя несколько месяцев никто не мог оправиться, ведь даже несмотря на то, что Дрима пошатнула болезнь, - он оставался их другом, родным человеком, и просто солнцем, освещающим дорогу.       БлуБерри раз в неделю приходил на могилу к другу, рассказывая о том, что успело произойти, наивно полагая, что второй услышит его, что его слова не растворятся в пустоте так никем и не услышанные. Блу жил в большой квартире один, из-за чего чувствовал себя некомфортно, ведь под боком нет любимого друга, нет того, кто развеет эту тишину, давящую на уши. Даже расставание с парнем не так сильно пошатнуло его, как смерть блондина и тот факт, что всё, он ушёл и больше не вернётся, больше никогда не улыбнётся ему, никогда не поддержит, не поговорит за кружкой чая на кухне... Это было невыносимо, и парень понимал, что не может так больше, но всё равно держался, раз в неделю заходя в комнату Дрима и поливая в ней цветы, вытирая пыль с полок шкафов.       Всё в той комнате было пропитано воспоминаниями о нём, даже чёртов запах, витающий в ней, пропитавший вещи, одежду. На стене висели распечатанные фотографии, - Дрим очень любил порой, втихую или нет, фотографировать друзей во время их совместных прогулок, из-за чего те порой бурчали, ведь не очень любили это дело. Разве что, кроме Берри, который готов был сфотографироваться с Дримом абсолютно всегда, из-за чего большинство фотографий было именно с ним. На столе парень прибрался, сложив книги и тетрадки в стопки, поставив карандаши и ручки в стакан. Куча учебников и каких-то фэнтезийных книг, тетрадей, исписанных вдоль и поперёк какими-то заметками и коротенькими рассказами, и дневник, который Блу несильно хотел читать, - личное, всё-таки. Одежда в шкафу была аккуратно уложена в стопки, на вешалках висели многочисленные рубашки, какие-то лёгкие кофты и пара свитеров, связанных ему на день рождения их общим другом. На последний день рождения, который они отметили все вместе... Что порой забавляло Блу - это небольшие записки на доске над столом Дрима, на которых были записаны какие-то заметки, которые нужно было не забыть. На этой доске так же висели некоторые из рисунков Инка, что тот отдавал другу, и пара фотографий. Берри считал милым то, что на некоторых записках блондин рисовал какие-то маленькие рисуночки, на подобии кривых цветов или звёзд, - на каких-то даже были сердечки. На одной из фотографий, висящих на этой доске, был сам БлуБерри, стоящий в окружении подсолнухов, - это фото Дрим сделал незадолго до того, как заболел, и считал её одной из лучших, а вот сам парень с недавнего времени кривился, смотря на неё. У него вызывало отвращение одно напоминание об этих цветах, не то, что вид их, а тут они прямо перед носом. Парень не осмеливался что-либо менять в комнате друга, хотел оставить всё, как было при его жизни.       Честно, порой попросту трудно становилось сдерживать подступающие к глазам слёзы, когда Блу обводил взглядом эту комнату, цепляясь потускневшими, небесного цвета глазами за каждую деталь, словно в первый раз понимая, что хозяина этой комнаты живым больше не увидит; не укроет его пледом, опять уснувшего за столом; не поговорит с ним; не обнимет.       В очередной раз придя на могилу к другу, Блу глубоко вдохнул и выдохнул, сдерживая слезинки, хотящие скопиться на уголках глаз, и пытаясь успокоиться. И почему только всё катится под откос? Они же были знакомы так долго, так долго общались, поддерживали дружбу, а тут, в один момент всё оборвалось. Честно сказать - парень ненавидел того, в кого безответно влюбился Дрим. Он всегда проклинал судьбу за то, что друг встретился с тем человеком, что смертельно заболел из-за него, а сейчас ярость и тоска в нём возросли. Берри злился на того человека и на Дрима, так как второй ничего не хотел говорить причине своей болезни о своих чувствах, не хотел попробовать уладить эту ситуацию, - может, у них бы что-то вышло и блондин бы не страдал всё это время. А тосковал, потому что знал, что своей злостью, ненавистью он лучше не сделает, - его друга не вернуть. БлуБерри порой вспоминал моменты из их детства, юношества, невольно улыбаясь, так как перед глазами ярко всплывал образ загорелого, веснушчатого мальчишки, пшеничные волосы которого взлохмачены, а большие, жёлто-зелёные глаза лихорадочно блестят. На его лице зияет улыбка, такая широкая и такая забавная из-за того, что тогда ещё у Дрима была щербинка между передними верхними зубами, чего он какое-то время стеснялся. А Блу нравилась его улыбка. Блондин всегда был так добр к нему, всегда был рядом, можно сказать, держал у себя под крылом, защищая если не ото всех, то от большинства проблем. Да даже сейчас он жил в квартире, которую купил Дрим, а потом предложил младшему Свапу переехать к нему, так как его старшему брату нужно было пространство в их однокомнатной квартирке, в которой так же жила его девушка. Всегда был таким добрым и тёплым по отношению к нему...       Темноволосый спешно отогнал от себя все эти мысли, поняв, что стоит, бездумно смотря в одну точку, уже несколько минут, если не больше. Выдохнув, парень открыл калитку, что тихо скрипнула, и зашёл за невысокий заборчик, подходя к нужному надгробию. На этом участке кладбища были и будут захоронены все их семьи Юни, - семьи Дрима, а потому могильный камень здесь, естественно, был далеко не один.       — Здравствуй, Дрим, — тихо промолвил Блу, смотря на фото блондина, будто нарисованное на камне. Он на ней так по-живому улыбается... — Как ты тут без меня? Я надеюсь, что не плохо, — парень аккуратно присел на землю рядом, сглатывая подступивший к горлу ком. Говорить было тяжело. —У меня всё хорошо, к слову, — он кое-как выдавил из себя улыбку, - кривую, неестественную улыбку. — Вот, скоро отпуск, - буду сидеть дома полторы недели, хех... — он опускает голову, понимая, что больше не может говорить. — Ты бы знал, как мне плохо без тебя... — в мёртвой тишине раздаётся лишь тихий всхлип, а после шорох ткани, - парень утирает лицо предплечьем, из-за чего слёзы впитываются в рукав светлой кофты. Это было невыносимо. Сколько бы Блу не приходил, не выговаривался, не пытался отвлечься, - всё было бестолку. Он не мог смириться с тем, что Дрима больше нет...       Он снова вернётся домой опустошённым, снова пойдёт поливать цветы по всему дому и снова задержится в его комнате. Задержав взгляд на своём фото среди подсолнухов, Блу поймёт, как сильно ненавидит эти цветы. Цветы, что сгубили их обоих - его и Дрима. Он тихо вздохнёт и начнёт протирать пыль, но по своей неаккуратности случайно заденет бедром стопку книг, уронив тем самым некоторые из них на пол. Одной из этих самый книг окажется личный дневник и, по совместительству, ежедневник Дрима, что в полёте раскроется и упадёт страницами вниз. Берри долго будет бурчать на себя, собирая книги обратно в стопку и надеясь, что страницы этого блокнота не помялись. Краем глаза заметив своё имя, парень начнёт читать, по началу лишь слабо улыбаясь с написанного, но после улыбка спадёт с его лица, - на нём сначала отразится непонимание, а потом некий страх. Страх осознания того, что там написано. А написано было многое - от каких-то непримечательных заметок до слов того, как же сильно блондин любит его, Блу, и как сильно мучается. Записи оборвутся на последнем дне жизни Дрима, когда тот напишет последние слова - "Надеюсь, ты никогда не прочтёшь всё это, но я ужасно тебя люблю. Настолько сильно что, смотря на тебя, понимаю, что не могу отвести взгляд, не могу перестать наблюдать за тобой, твоими движениями, эмоциями. Я очень хочу, чтобы мы были вместе, но ты счастлив с другим, так что я просто не мешаю. Теперь появилось ещё более сильное желание, чтобы это всё наконец закончилось...". Как иронично, что в тот же день, судя по дате, блондин и умер. Его желание осуществилось - всё и вправду закончилось...       Блу сначала не верил в эти слова, не верил в то, что Дрим всё это время убивался по нему, но, сопоставляя факты, понимал, что да - это он был слеп, а не блондин врал. Пшеничноволосый фотографировал его не потому, что тот никогда не был против, - нет, он попросту хотел запечатлеть самое красивое, с его точки зрения, существо на свете. Он рисовал небольшие сердечки только вокруг его имени, имени Ягодки, только с ним заметки подчёркивал и изрисовывал вдоль и поперёк. На доске, висящей над столом, были его фотографии, потому что Дрим хотел, чтоб они всегда были перед ним, чтоб на них всегда можно было посмотреть, а на рисунках, в основном, был именно он, Блу, что тот раньше не замечал, или попросту не обращал на это внимания.       Снова кинув взгляд на ту злосчастную фотографию, Блу понял, почему ненавидит её ещё больше. На ней были не только подсолнухи, являющиеся причиной его смерти, но и он сам - причина его болезни и смерти в том числе, при этом являющаяся такой же искренней и болезненной любовью Дрима.

Такого пронзительного крика не было даже тогда, когда темноволосый обнаружил тело умершего друга, обросшего цветами...

***

      — Знаешь, я невольно теперь сравниваю тебя с подсолнухом, — тихо молвил парень, сидящий возле надгробия. Кудрявые, тёмные волосы ерошил ветер, а дождевые капли разбивались о его лицо, скатываясь по щекам и попадая за шиворот. — Ты рос под солнцем, благословившим тебя, — уголки бледных, розовых губ приподнимаются в слабой, вымученной улыбке. — Всегда тянулся вверх, стремился к чему-то, — теперь, помимо воды, по щекам катятся слёзы. Парень поднял голову, смотря на небо, затянутое серыми облаками, надеясь, что скоро дождь закончится, и вновь выглянет солнце. — И обдавал меня своим теплом, скопившимся в светлых волосах, заменявших лепестки...       Но солнце не выглянуло, а дождь лишь усилился, смешиваясь теперь и с текущими с запястий парня струями крови.