too busy being yours to fall for

Щеки Чана горят лихорадочным румянцем чего-то высокоградусного, когда он, немного неловко покачнувшись, забирается к Уджину на колени и обвивает его руками за шею. — Привет, — его горячечный шепот отдается мурашками по позвоночнику. — Скучал? — Возможно, — уклончиво отвечает Уджин и вместо этого ведет ладонями по спине под коротким черным свитером — смысла в таких вещах нет никакого, кроме эстетического, а еще того, чтобы Чана легче было раздевать, когда он, вот такой, отвлекается от своих бесконечных знакомых и дел и врывается в жизнь, чтобы снова спалить все нервные окончания в мозгу. Чан подается бедрами вперед, плотнее прижимаясь и нетерпеливо глядя на Уджина: ряд несговорчивых пуговиц на рубашке, аккуратно уложенные волосы, легкая синева под глазами. — Плохо спишь? «Видел тебя во сне четыре из пяти дней на этой неделе». Вытравленные в блонд волосы появляются из-под снимаемого свитера немного растрепанными, а острые темные глаза быстро теряют фокус, когда Уджин вместо ответа прижимается поцелуем к основанию шеи у ключиц и ведет языком выше. Он не торопится, выцеловывает шею так же тщательно, как и делает все остальное в жизни, а когда доходит до уха, просит негромко: — Рот открой, — вводит пару пальцев между послушно приоткрывшимися губами, гладит по языку и продолжает. — Обожаю твои губы. Когда ты болтаешь и облизываешь их, все время думаю о том, как мог бы тебя поцеловать. Вообще постоянно приходится сдерживаться, чтобы не поцеловать тебя, — мокрый от слюны розовый рот открывается в ровную удивленную «о», когда Уджин второй рукой давит на его член сквозь ткань джинсов и массирует, то нажимая, то, наоборот, отпуская, когда чувствует, что Чану становится слишком хорошо слишком быстро. Он несколько раз хлопает ресницами, пытаясь хоть немножко привести себя самого в чувство, а потом сглатывает и смотрит испытующе. — Ты разговорчивей обычного, — очередной изумленный вздох, когда по спине царапают короткие ногти. — Ночью проще о таких вещах говорить, не думаешь? — философски замечает Уджин, тянет одну руку Чана к губам, поцеловать запястье, а потом возвращает назад к себе на шею. Пальцы вплетаются в волосы, и он на мгновение прикрывает глаза. — Предпочитаю не говорить, а делать, — в его тоне проскальзывают насмешливые нотки. «Ах неужели?» Уджин закатывает глаза и чуть заметно качает головой, уголки губ в легкой улыбке, а потом сжимает пальцы у Чана на заднице. Его не нужно приподнимать сильно, чтобы создать именно такое трение, как нужно, чтобы подразнить и доставить достаточно удовольствия, чтобы из его голоса исчезла смешливость, а взгляд снова стал глупым и жадным. Когда Уджин решает, что наигрался, он с привычной легкостью расстегивает пуговицу и молнию на чужих джинсах и тянет их вниз. Чану приходится слезть ненадолго, чтобы стянуть их с себя вместе с бельем, но потом он возвращается на место с нетерпеливой поспешностью и пытается пихнуть Уджина в плечо, потому что смеется уже он. Тот ловит чужую ладонь в свою и сплетает их пальцы, тянет на себя, чтобы поймать Чана в поцелуй. Тот охотно приоткрывает губы навстречу, дышит неровно и жмурится от того, как Уджин второй рукой прижимает его член к рельефному животу и трет большим пальцем под головкой, заставляя тихонько скулить. От того как уязвимо Чан выглядит — абсолютно голый на его коленях, обнимающий за шею, старающийся прижаться как можно ближе, преследуя свое удовольствие, хочется вести себя агрессивнее и заставить его губы покраснеть укусами — но пока тормоза еще работают, а Уджин просто гладит его по красиво изогнутой спине и тянется за смазкой. Кожу обжигает горячими вздохами и жалобным постаныванием, потому что Чан утыкается Уджину лбом в изгиб между шеей и плечом и полностью сдается, кайфует от пальцев в заднице, только ведет бедрами немножко, делая сам себе приятней — и получает свободной ладонью звонкий шлепок, оставляющий на ягодице красноватый отпечаток. Уджин не железный, и его начинает уже основательно крыть, когда Чан кроме стонов, начинает еще просить что-то невнятно, но очень требовательно, сжимая пальцы на ткани светлой рубашки, а потом, когда бессвязная болтовня сменяется практически криками — Уджин начал двигать рукой быстрее — становится ну совсем невмоготу. Он убирает руку, оставляя дырку сжиматься вокруг пустоты, а Чана — возмущенно ныть «Нет, верни», дергает застежку на собственных брюках и стягивает их достаточно, чтобы освободить покрасневший напряженный член. Здесь они уже были не раз — Чан привычно рвет фольгу упаковки презерватива и вслепую натягивает его на чужой член, двигает рукой несколько раз вверх-вниз, пока они снова целуются — хотя теперь, скорее уже сосутся, потому что стоп-сигнал основательно снесло обоим, а потом получает еще один шлепок и жаркое «Быстро развернись». Смазки хватает, но Уджин все равно добавляет еще, а потом нетерпеливо толкается головкой внутрь и обвивает торс Чана рукой, тянет на себя, так чтобы он спиной прижался ему к груди. Чан садится на член с высоким нежным стоном, запрокидывает голову назад, Уджину на плечо и ласкает себя немного, пока его целуют. Чан слишком разморен под его руками, и слишком сильно хочет кончить, чтобы быть способным делать что-то существенное самостоятельно, поэтому Уджин приподнимает его за бедра и сажает обратно сам, мелкими толчками, оставляет член практически все время глубоко в нем. Чан стонет в голос, двигая рукой на своем члене все быстрее, просит «ещё» так отчаянно, как будто Уджин и сам не на грани и может просто взять и остановиться, отнять это «хорошо, господи, как классно, Уджинни, ещё». Они стонут друг другу на ухо, когда Чан кончает и сильно сжимается, двигается взад-вперед неаккуратно, преследуя свой кайф до самого конца, и Уджин кончает с ним тоже, отставляет синяки от пальцев на бедре, а еще (все же не удерживается) — след от укуса чуть повыше лопатки. Они тяжело дышат в тишине пустой квартиры, и Уджин обессиленно закрывает глаза, машинально поглаживает Чана по животу, все еще прижимая к себе. «Если бы ты знал, насколько я твой со всеми потрохами — перестал бы это спрашивать уже».