Мне зачёт и тебя, пожалуйста

Тяжко. И даже не из-за того, что Сеня Сергеич ебёт их, как в бдсм-порнухе, к этому делу они привыкшие, просто он губы в улыбке гнёт, и Антону хочется пиздануться. Шастун весь семестр из кожи вон лезет: — Здрасьте. — До свидания. — Какой у вас красивый пиджак! — Вам так это идёт, Арсений Сергеевич! Только вот Попов фишку нихуя не сечёт. Уёбина. Хотя, конечно, это не Арсений уёбина. Нет. Это Шастун — амёба тормознутая, которая ни «бе», ни «ме», ни «поехали ко мне» воспроизвести на свет божий не может. Другие люди тут ни при чём так-то. Но и здравый смысл в этом, в тормознутости его, тоже определённо проскальзывает: к преподу просто так на кривой кобыле не подъедешь — надо быть чуточку красивее обезьяны и чуть фартовее Гарри Поттера. Всего-то. Это тебе, Шастун, не все крестражи собирать, по зубам как раз задачка. Но он эти зубы скоро об свои губы сточит, ведь кусает, чтобы от досады не скулить, как ему целоваться охота. Кое с кем конкретным. Арсений по аудитории ходит важный, как хуй бумажный, чушь свою очередную талдычит, а Антону всех выгнать отсюда хочется и зажимать его в уголке, пока дяди в белых халатах не приедут и не заберут его в дурдом. У него эта идея видимо красными буквами на морде горит, потому что Попов смущается и нервно поправляет дебильные громоздкие очки. Он в них то ли как хипстер, то ли как пидор выглядит, впрочем, разница не велика. Антон сидит и нервно щёлкает ручкой, потому что этот придурок опять в облегающих штанах припёрся, а ему, блять, теперь страдать без малого полтора часа. Спасибо тебе, Господи. Передёрнуть что ли под столом? И ноги эти худющие до не могу. Антон вроде бы не собака, а на кости броситься хочет. Раздражает. И не его одного, похоже. Щёлк-щёлк. — Шастун, мы тебе не мешаем? — Нет. — Прекрати, ну что ты делаешь? — А я ебу? — Ну сейчас, думаю, нет. Ха-ха-ха, блять. Пять очков Гриффиндору. Антон отбрасывает ручку в сторону и уже было собирается что-то ответить, но Сенька продолжает хуйню про районный суд втирать, и Шастун искренне не понимает, чем та ебля от этой отличается. Ну кроме места, в котором происходит совокупление. В Арсения Сергеевича в универе все очень быстро влюбляются и разочаровываются потом с не меньшей скоростью. При всей своей ебабельности и привычке странные шуточки мутить, он оказывается ещё той сукой в сфере преподавания. Это к любой личности отторжение вызовет, даже к той, которая как с картинки. Только вот их, тёлочек, насчёт Попова отпускает на раз-два, а Антошка вязнет в этом болоте по самое не балуйся. И хуй знает, что теперь со всем этим делать. Вкрашнулся он не по-детски. Вляпался. А его любовь только губы гнёт и надменные взгляды бросает. Антон такие мизансцены нарекает «Графиня Уткина изволит дуться». Один в один. Такого Арсения хочется либо нагнуть, либо удавить. Асфиксия, фетиш, все дела. Ему и гей-радар не нужен, чтобы определить, что Сенька — пидор. Ну кто столько домашки задаёт? То-то же. Только легче от этого не становится, Антон каждый раз театрально вздыхает, зарекается хуй на него забить, а потом раз за разом пытается в него. Получается плохо. У него все подкаты уровня приколюхи в Твиттере или утопии в КВН. А Арсений, похоже, не фанат ни первого, ни второго. Шастун за Твиттер, КВН и двор стреляет в упор, но Попову он такую оплошность прощает. Любовь, она всё стерпит. Антоша каждый раз старательно думает, как совратить, как дойти до греха и всё такое, а сам ручку вот нихуя не эротично грызёт и на Сеньку поглядывает. Он ходит важный, как курица, и за ходом самостоятельной следит. Вот в прошлый раз Шаст решил выебнуться, ведь это такой шанс! А теперь как-то ссыкотно. Там и тема ну такая… подходящая была: этапы возбуждения гражданского дела. Грех же не воспользоваться, ну! Дело о краже моего сердечка. Этап первый: твои охуительные глаза. Этап второй: задница! Третий: да и весь ты ничего так… И вот что это мудло отвечает, прям на бумажке внизу пишет: кража — это уголовный процесс, Шастун. Кто бы, блять, сомневался. А теперь стоит над душой и контролирует, чтоб еболу всякую не писал. Но теперь вообще писать не получается — ни по делу, ни по важному делу. Все мысли, как муравьи, разбегаются при виде ботинка над домиком. Блять, блять, блять, пидор. Кажется, Шастун изобретает молитву для призыва сатаны в модных очечах с Кодексом под рукой. Ну два так два, в принципе. // Антон выдыхает холодный воздух и снова затягивается сигареткой. У него отмерзают жопка и яички, но он продолжает стоять на парковке у ВУЗа в ожидании явления Христа народу. Сравнение так себе, но он бы его распял, желательно в постели, желательно голышом. Брр. Октябрь нынче не радует, холодина адская, что само по себе диссонанс, но хуй тут чё поделаешь. Можно было бы сесть в тачку, но он боится зазнобу свою проморгать, расслабившись в тепле и комфорте. А он может. Он же Шастун. Три сигареты успевают побывать во рту, Антоха успевает сочинить теорию заговора про чёрный ход в шараге и Бермудские треугольники, накрутить себя, как лампочку в люстре, когда Арсений появляется в зоне видимости: выходит, спускается с крыльца, поправляя шарф и воротник пальто. А ещё улыбается чему-то беззаботно. Антон, видимо, в конец отмороженный, раз он искренне не понимает «чему». Сенька его видит, дёргается вроде, чтобы за километр обойти, но не тут-то было! То ли гордость не позволяет, то ли здравый смысл, но он рядом с Шастуном останавливается, и Антон губы в победной улыбке гнёт, как дурачок последний. — Ты чего здесь делаешь, Шастун? — Арсений от холода ёжится и шею сильнее в плечи вжимает. У него подбородок скрывается в голубой ткани — слишком мягкой и пидорской на вид. — Учусь, а вы не знали? — Антон зажигалку в руках крутит, потому что от волнения хочется щупать что-нибудь и не страдать. В идеале кого-нибудь, конечно, но нет предела совершенству. Не зря ж на философию ходил, теперь вот пригодилось. — Вы домой? — Ага. — Он в сторону метро кивает, а Шастун аж дергается и встаёт в позу самоуверенного самца: это твой шанс, бестолочь! — Да поздно уже. Давайте, я вас подвезу. Там народу сейчас, как в анусе сатаны. Антон улыбается очаровательно и кусает себя за язык, чтобы свою машину и себя таксиста не начать рекламить: тепло, почти светло, музычка и мухи не кусают. Зато кусают впечатлительные пацаны, но это упустить стоит. Приличия, Шастун. Приличия! — И откуда ты знаешь? Бывал? — Где? В метро? — В анусе сатаны. — Да в чьих только анусах я не бывал. Блять, хорошо, что на улице темно. Не то чтобы Антону стыдно, но щеки краснеют, ладошки потеют — треш. У него вообще с таким проблем нет, он мачомен, парень молодой, крутой, все дела, но не с преподавателем же, у которого глаза на лоб от этого лезут и кашель из глотки, будто ему ёбнули под дых. Арсений горло прочищает, издаёт тихий смешок, от которого Антошкино сердце возвращается на место и почти ровно стучит. Его хозяин радуется. Ну почти. — Да неудобно как-то. — Не удобно знаете что? — Что? У него на лице испуг. Опять. Ну его можно понять, Шастун почти не осуждает. Небось боится, что Антон сейчас ебанину очередную спизданёт. И правильно в общем-то делает. — А я вам не скажу, мы пока с вами не в тех отношениях. Арсений давится, сглатывая это «пока». // В тачке со временем становится очень тепло. Антона от перепада температур так комфортит, что постоянно хочется зевать. Сейчас бы остановиться, съехав в какие-нибудь дворы, положить голову ему на колени и сдохнуть от счастья, потому что дело сдвинулось с мёртвой точки. Но он продолжает следить за дорогой, изредка на Сеньку поглядывая. Ещё не хватало ему ДТП для полного счастья, чтоб радостью переполнились штаны — страшно ведь очень. Арсений его машину рассматривает, и Антон понимает, что Сенька вот вообще не спец. Он, наверное, шарит в метро, автобусах, троллейбусах. Короче в том, чем не нужно управлять самому. Интересно, а к ебле это тоже относится? Уж очень хочется проверить. Он залипает на него по возможности всю дорогу (спасибо светофорам), но этого всё равно катастрофически мало, ведь Арсений живёт недалеко, и время пролетает незаметно. А хочется больше, намного больше, чтобы каждую секунду вместе и на законных основаниях слюни пускать, а не как бездомная псина. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Антон его резко на себя тянет, когда Арс отстёгивает ремень и разворачивается, чтобы поблагодарить. Поблагодарить с поправками на Шастуновский замысел. Языком по губам, а потом он их раздвигает и толкается в рот, крепко держа в руках Сеньку. Хотя он сейчас настолько охуевает, что вряд ли сможет сдвинуться с места ближайшие секунды. А это возможность урвать себе то, что пока не дают. Антон целует, гладит, где можно, где придётся, хотя пальто очень сильно мешает и портит весь извращенский замысел. Арсений вкусный. Целоваться с ним вкусно, хоть он в ступоре и не отвечает сов­сем. У него губы, как карамелька, сладкие, как любимые конфетки из детства. Шаст видел, как он их на парах постоянно сосёт. А потом это заканчивается, магия момента улетает в труху. Арсений подрывается и из машины вылетает, как будто ему жопу подожгли. Даже мамкин кот и то так быстро от тапка не сбегает, как Сенька от него. Он хуже тапка что ли? Не воняет ведь вроде ничем! // — Ты чего такой хмурый? Зачёт — это праздник. Мне так батя говорит. — Позов с умным видом поправляет на себе очки, и ему хочется треснуть. Выспался, скотина такая. — Ага, день анальной независимости. Димка лыбу довольную давит, а Антону хочется выть, потому что легко, конечно, радоваться жизни, когда в башке встроенная Википедия. Понятное дело, что ему это стоило огромных трудов, но конкретно в этой ситуации от зависти не спасает ни разу. Антон скулит и бьётся мордой в конспекты и ГПК, он спал три часа, в голове каша, в желудке только кофе, потому что на большее времени с утра не хватило. И это больше походит на Ад на земле, чем на суровую студенческую реальность. Зачётная неделя подкрадывается и нагибает как-то уж слишком быстро, Шастун не успевает войти во вкус и хорошенько распробовать, позы не меняются, а вот преподы — да. Страшно. Жутко. Позорно. Волнительно. Если б ещё зачёт был главной проблемой, ага. Сенька Сергеевич после того случая в машине иначе как пустым местом Антона не считает. Как будто эта ситуация что-то меняет, ну-ну, но раньше он хоть не сбегал от него, как от чумного. А Шастун выкинуть то самое из головы не может, потому что засело оно там, кажется, навсегда — крепко-крепко. Влажные губы без корочек. Ухаживает он за ними что ли? Язык. Ощущение тела под руками и приятная ткань его пальто. То, как ресницы дрожали. То, как шумно он дышал. То, как щёки краснели — от печки, конечно же, от печки. То, как он из машины сбежал и даже дверь не закрыл, уёбок. Это как дали и не додали, блять. Если б Шаст мог, он бы нахуй вскрыл вены линейкой. Но у него ни линейки, ни, в целом, пенала нет. Приходится довольствоваться малым. Листком, в принципе, тоже можно порезать, они иногда такие острые, жуть. Антону стыдно ему на глаза показываться и одновременно хочется, поэтому он сидит на полу, как на нарах, и до последнего ждёт, чтобы на законных основаниях был повод попиздеть с Сенькой, и он не свинтил, сославшись на занятость, потому что это — то, что сейчас — его работа. Идеальный план, ещё немного и его возьмут за талант в ФСБ. А потом в кабинете он всё никак не может сосредоточиться, потому что Сенька по нему раз в минуту точно взглядом как бульдозером проезжается. И это вообще-то моральное давление! Так нельзя. Или у него просто крыша от нервов едет. Тут одно из двух. Но написать он ничего не может, только водичку постоянно из бутылки пьёт и обмахивается зачёткой. Билет хуевый. Мыслей в голове ни одной. Хотя кому тут врать, с его знаниями любой билет хуёвый. И как же всё это долго идёт. Арсений мучает его одногруппников минут по двадцать, задавая бесконечное число вопросов, и даже не пытается выпнуть их вон, и прекратить пытку, когда они просто молчат в ответ. В целом это шанс что-нибудь вспомнить, но для других — возможность поседеть или на худой конец помереть в ожидании. — Скажи мне, Шастун, что такое гражданский процесс? Арсений забирает у него листки, но смысла в этом ноль целых хуй десятых, потому что они белые, как простыни, если невеста уже кому-то дала. — Ну это процесс, который гражданский. Антон подпирает подбородок кулаком и въедается в него взглядом. Намертво. — Поразительное умозаключение. — А то. Арсений откладывает в сторону листы, скучающе обводит пустую аудиторию взглядом, берёт в руки его зачётку и пролистывает её, скотина такая. Вот вам и беспристрастный суд. Тьфу да и только. — Компетенция районого суда? Разумеется, в сфере гражданского судопроизводства. А то ты так любишь приплетать уголовку. — Он одними глазами своими ржёт, пока трояки его рассматривает. И чё смешного, самая государственная и стабильная оценка между прочим. — К компетенции районного суда относятся дела, не отнесённые к компетенции иных судов. — Конкретнее, Шастун, конкретнее. Перечисли мне хотя бы пять дел. — Арсений кладёт зачётку на стол и поднимает руку, видимо собирается считать и загибать пальцы. Мы честные, нам больше, чем пять не надо! Типа пять это уже не дохуя. Пальцы. На хуй эти пальцы. Желательно на его. — А конкретнее в ГПК не написано. И ох уж этот укоризненный взгляд в ответ. Но серьёзно, блять, не написано. А Шастуну как будто заняться больше нечем, кроме как выискивать, что там ему подсудно по остаточному принципу. Конечно, всегда мечтал заняться именно этим. — И как ты с такими знаниями, Шастун, хочешь получить зачёт? — Арсений снова зачётку в руки берёт и крутит, вертит её, будто бы волнуется. Ну с кем не бывает, Сень. Студенты, они ж тоже люди. У них и жопы, и член, и губы имеются. Не ты первый, не ты последний, боже. Расслабься и не ссы. — А я не хочу зачёт. — Вот как? — Я хочу тебя. Но зачёт тоже можно. Чё б нет. Двух зайцев с одной резинкой, лол. // — Ты, конечно, не ледник, но мог бы передо мной растаять. — Ты, конечно, без усов, но я уже раздеваюсь. Антон аккуратно тянется к его губам, чмокает совсем нежно, касается, привыкая к тому, что его как суку трясёт, а потом проталкивает язык в рот и сплетается с Сенькиным. Дома лучше. Дома без верхней одежды. И места дохуя, но они всё равно жмутся друг к другу и боятся отпустить. Хочется к бóльшему перейти, но к бóльшему страшно, неловко, но тянет пиздец. Антон по его телу ладонями шарит, забирается под свитер и оглаживает выпирающие косточки. Худой какой, господи. Арсений к его рукам льнёт, и у Шастуна совсем сносит крышу. От удовольствия. От переизбытка чувств. Потому что всего так много, по каждой клетке тела разрядом бьёт и со слюной в Сенькин рот входит. Он не может прекратить его целовать, наглаживать и комфортить. Даже на грубость какую и страсть не тянет, потому что хочется нежить и любить, как в сопливых киношках, и даже не стыдно за это. Вот вообще. На диван повалить и медленно шмотки стягивать, бедром ощущая его стояк, оказывается так охуенно, что Антон снова к его губам тянется и даже позволяет себе с оттяжкой легонько укусить за нижнюю, потому что вотпрямщас приспичило, а потом, отстраняясь, следить за тоненькой ниточкой слюны. Красиво. До пизды и обратно, как говорит классик — Антон Шастун. Первый толчок — это, блять, сам Ад. Он Сеньку хоть и растягивал, но один чёрт узкий. — И что мне с тобой таким делать? — Своевременно, Шастун. Очень. А потом они как-то осваиваются. Сенька ему в шею забавно пыхтит и громко дышит, кусая губы. Но Антон ему долго это делать не даёт — целует мокро, влажно, с языком, продолжая размеренно двигаться. Арсений его бёдрами, как в тисках, зажимает, когда головка по простате бьёт, и скулит красиво — тут уж не до сохранения мужественности. Вот вообще. Антон шепчет ему всякие милые глупости, а Арсений на его пояснице ноги скрещивает и давит, чтобы член ещё глубже вошёл. Ну нихуя себе, блять, выебли. // Арсений приносит в его жизнь и квартиру спокойствие, уют и трехразовое питание, потому что сам Антон обычно забивает на это хуй. В Арсения он тоже хуй забивает, но это другое, это по любви. Они съезжаются быстро, просто потому что так удобнее, они и так ночуют то там, то здесь, а иметь две квартиры — ну это как-то по-мажорски даже для Москвы или особенно для Москвы. Хуй его знает. Антон просто однажды говорит: — Бля, Арс. Ну мы же не дети. У меня к тебе серьёзно. Жить вместе хочу. А Арсений от этого плывет, обтекает, как горящая свечка, и поджигает её Шастун. И начинается… Хорошее начинается очень. Они вместе там, сям, здесь. Ужины всякие готовят, киношки смотрят и ебутся, пока соседи не начинают в стенку стучать. Красота да и только. Антон романтичный. Он любит с ним на диване валяться, кормить конфетами и тереться членом между ягодиц. Сенька же говорит, что он просто долбоёб похотливый, а истина как всегда где-то посередине. Шастун им всегда по утрам любуется, когда Арсений из душа в одном полотенце вылазит и волосы трёт другим. А у него в башке только: моё, моё, завоевал, умница. — Яичницу, тосты, сыр, кофе? Руку? Сердце? — Трахнемся? У меня ещё есть время до пары. Кто бы ещё пиздел про романтику. И чего ему в душе, как всем людям, с утра не дрочится? Антон считает, что они друг друга дополняют. Он весь из себя долбоёб, а Арсений такой… Арсений. И ему с ним хорошо. Очень. // — Антон, блять, ну не надо. Шастун на это «блять» брови хмурит, потому что Арсений обычно и без мата своё негодование выражает. Цаца интеллигентная, а тут надо же — спустился с небес на землю. — Иди сюда. Антон его за ногу на себя тянет, хотя Сенька всеми оставшимися конечностями упирается, как взбешённый кот. Ещё бы когти выпустил, но тут бы Шаст был не против — страсть же, тыры-пыры. Он бросает глупые попытки уложить его так, как нужно и просто нависает сверху, припечатывая Попова к матрасу собой. Тело вроде как успокаивается, дёргаться, как в припадке, перестаёт, потому что опасность минует. — Ну чё ты козлишь, а? — Антон театрально вздыхает, а-ля, как же ты меня достал. А потом в его взгляде: любимый, родной, моя радость! Безнадёжный в общем-то случай. — Ну не надо. Это же жопа. Анто-о-он! Попов орёт, когда Шастун его, расслабившегося на секунду, на живот переворачивает и впечатывает мордой в подушку. Так-то лучше. Сенька в неё мычит. Засунуть бы ему в рот что-нибудь, но к таким играм они пока точно не готовы. — Красивая жопа. Так бы и укусил. — Так и кусай, но языком не лезь, понял? — Ты вообще молчишь когда-нибудь? На лекциях «бу-бу-бу», дома «бу-бу-бу», в постели опять же… Зачем бог дал тебе язык? Антон ворчит, а сам в это время с него трусы стягивает, потому что Арсений вроде как принимает тот факт, что у него не получится от него удрать. Прелесть. — Чтобы тебе отсасывать. — Тоже верно. Шастун разводит его ноги в стороны и давит, когда Арсений пытается то ли отползти, то ли просто назад их сдвинуть. Смущается. Но хочет. Потому что если б не хотел, то давно прописал бы по роже, а не лениво отпихивал почти десять минут. Это же Арс. Антон его изучил, как любимую книжку — каждую строчку и буковку. Когда Шаст наклоняется и проводит языком по ягодице, Попов невольно сжимается, и он это чувствует — мышцы становятся каменными. Антоха оставляет длинный слюнявый след, а потом кусает, всасывает кожу в рот. Одним словом «дразнит». Руки оглаживают бока, поясницу, мягкую задницу. Он не сдерживается нихуя и мнет половинки даже больше, чем надо, сильнее. Но зрелище это, картинка, заставляет утробно рычать. Арсений сдерживается — ему стыдно, неловко, когда язык скользит по анусу — вдоль и медленно обводит по кругу, а потом Антон ловко пропихивает его внутрь. Шастун мастерски толкается языком в его заднице, а Попов просто старается от всех этих ощущений не орать. Получается у него фигово. Антон делает всё так хорошо, правильно, будто для этого был рождён. Он отстраняется немного, плюет, а потом толкается снова, раздвигая руками ягодицы. Арсений переворачивается на спину, а Антоха вылизывает его, гладит живот, грудь, соски теребит и тихо, почти беззвучно ржёт, когда Сенька бёдра вскидывает и матерится. Приходится его обратно жопой на скомканное одеяло укладывать, надавив рукой. Попов таз опускает, но вертеться не перестаёт. Уж, блять, недожаренный. Его всего облизать хочется, как самую сладкую конфетку. Нет, член. Пиздатый такой член. Бля, хорошо, что он не в мед учиться пошёл, а то с анатомией у него ну совсем беда. Шастун его яйца смачно так слюнявит, а потом головку в рот берёт — еле-еле двигается, а потом резко насаживается до середины и помогает себе языком. Передышка. Секунда. Две. Три. И он двигается быстро, зубы прячет и заглатывает так глубоко, как только может. Вкусно сосёт. Загляденье, блять. А потом член изо рта выпускает. Он в слюне весь, блестит — и это просто, ёбаный в рот, запрещёнка в чистом виде. Антон языком вверх и вниз водит, вылизывает, играя с ним в тупые переглядки, но конкретно сегодня такая хуйня действует. Арсения пиздец как от ощущений подкидывает, когда Антон позволяет толкнуться до конца. Рука сжимает волосы на макушке, направляет: только не останавливайся, блять. // — Ты как? — Устал до жопы, — Антон скулит и падает лицом в подушку, разводя руки в стороны. Сил нет ни на что. Глаза сами собой закрываются. — Это как? — Это когда я говорю, что секса сегодня не будет. И кто в этом виноват? Сенечка. Задал сделать макет гражданского дела, блять — ещё в октябре, но кто такое делает вовремя? Явно какой-то слишком умный человек. Вот прям взять и сделать. Придумать, все бумажки, документы составить, а потом ещё и склеить красиво в папочку. Проще почку продать и дать этому пидору взятку. Прекрасное наказание за прогулы, ничего не скажешь, а он ведь вообще-то работал, а не хуи пинал или там в доту рубился днями и ночами. Работал, понимаете? Чтобы было, что пожевать, и свет в квартире присутствовал. И Сенька ему сочувствует, правда, а Арсений Сергеевич всё равно ебёт. В смысле кому-то может быть похуй на его предмет? В смысле он кому-то не нужен? Это же самый важный предмет. Основополагающий! Его обязаны учить все. А остальные преподаватели лишь завидуют. Ведь их предмет так — говно какое-то. Говно, которое тоже делать надо — учить и писюльки всякие строчить. Но кого ж ебёт чужое горе, правильно? Спасибо тебе, Сень. От души душевно в душу, как говорится. — Тош? — Чё? Ну вот чё ты хочешь, Сень? — Антон к нему голову поворачивает и смотрит уже практически сонно. У него единственное желание — это отрубиться поскорее. Хотя нет. Ещё голову ему откусить, но это терпит до завтра. — Хочешь, я помогу тебе расслабиться? — У него ещё и тон такой подходящий, что в любое другое время Шастун бы давно выпрыгнул из трусов, но тут нет, нетушки. — Ага. Только для этого тебе придётся сожрать ГПК, справишься? На то, как Арсений обиженно цокает языком и поворачивается к нему жопой, то есть спиной, можно смотреть вечно. Не всё ж ему одному над людьми издеваться, правильно? // — Иногда нужно дать в/зад, чтобы пойти вперёд, — говорит Антон себе перед зеркалом в ванной. Ну не дебил ли? До начала экзамена по гражданскому процессу остаётся два часа, а он уже чувствует себя изнасилованным. Причём как морально, так и физически. Арсений с ним не разговаривает четвёртый день, а Антону уже хочется повеситься в ванной на собственных трусах. Вот угораздило же его так вляпаться… накосячить точнее. За окном птички поют, лето на дворе, красота. Сейчас бы в парке мороженое жрать и Сеньку лапать украдкой, чтоб пизды от гомофобов не отхватить — на неё ведь не встанет, а не вот это всё. Нахуй. Внутренности сковывает липкий страх, поэтому Антон идёт на кухню искать пустырник. Как бы в самый важный момент не обосраться, а. // Антон Шастун предпочитает сдавать экзамены жопой, но в этот раз всё идёт через жопу. И эта жопа во всех красках отражается у него на лице, потому что даже похуистичный до его проблем Матвиенко отвлекается и удивлённо свистит, разглядявая его хмурое, осунувшееся ебало. Может, поэтому Арсений его и игнорит? Нашёл помоложе да посимпатичнее? Бред, конечно, ну, а вдруг… Шастун устраивает свои кости на подоконнике и пытается читать билеты с телефона, но запоминается ровным счётом нихуя. Весь этот гражданско-процессуальный бред сливается в однотипное полотно из текста — вода, вода, вода: Антон в ней плавает и предсказуемо тонет. Понятно, что ничего не понятно, блять. Проучившись на юрфаке три года, Антон может сказать, что специалист из него, как сборная России по футболу, в принципе можно, но нахуй оно кому-то сдалось? — А ты-то чё переживаешь? Давно поди на…работал себе на пятёрку. — Серёня ржёт и жрёт что-то опять. Как в него вообще что-то сейчас лезет? Антон блевать готов, честное слово. — Очень, блять, смешно. Петросян в гробу перевернулся. — Он так-то живой, Тох. — Зато я сейчас умру. Не быстро и очень болезненно. — Шаст откладывает телефон в сторону и трёт виски, потому что это помогает не беситься, и башка меньше болит. Он опять всю ночь не спал, пытался запомнить всю эту хуебору. А толку-то? А толку? Серый усаживает свою жопу рядом на подоконник, и тут главное, чтобы никто не спалил, а то вставят по это самое. Антону так-то не привыкать, но всё равно не хочется. — Чё случилось-то? Шаст выдыхает, обнимает свои колени, а потом говорит, пока не передумал и не прикусил себе язык. Хотя думать, конечно, нужно было раньше. Например, четыре дня назад. — Я кончил ему на лицо, и он теперь со мной не разговаривает. — Чё ты сделал? — Матвиенко так быстро хлопает ресницами от шока, что вот-вот взлетит. Антон бы и сам с радостью, но это тут не поможет. — Вот нахуя ты мне это сказал? Я же, блять, представил! Фу! И как мне теперь экзамен сдавать, а? Ой, бля, пидоры… — Тебе сейчас морду набить или попозже? — Не за оскорбления, за то, что представил. У Антошки не хорошо так глаза блестят — злобно и пугающе. — Попозже, бро, попозже. Матвиенко всё ещё выглядит так, будто его кирпичом по башке уебали. // — Неужели опять ничего не написал, Шастун? О, оно разговаривает. Шок-контент без смс и регистрации. Арсений разглядывает его пустые листки и у него лицо такое, будто он мнёт в руках говно и делает из него куличик. — Не люблю я эти сценарии. Импровизация — мой конёк. — О да, Шастун, я помню. Имел честь понаблюдать и насладиться. Если б тут можно было биться головой об стол, он бы бился, ей-богу. Хотя в аудитории больше никого нет, зачем отказывать себе в удовольствии? У него тон такой сучный, острый, как топор дровосека, рубит с плеча и никого не щадит, бестолочь, хоть и кандидат наук. Какие ему науки да диссертации, если он претензии свои прямым текстом озвучить не может и в дискуссию вступить? То-то же. Арсений берёт в руки билет, а у Шастуна глаза начинают испуганно бегать сначала по столу, а потом уже по полу туда сюда. Господи, как можно быстро провалиться под землю? Очень-очень надо, вотпрямщас. 1. Третьи лица, не заявляющие самостоятельных требований относительно предмета спора. 2. Родовая подсудность. Антон когда этот билет увидел, у него челюсть отпала и до сих пор висит на волоске. Потому что нахуй, блять, в пизду. Если первый вопрос ещё ничего так, то второй реально срань ебаная. Проще сразу в окно. Есть, конечно, вопросы и похуже, но тут в любом случае конец. — Что такое «родовая подсудность», Шастун? — Арсений лениво закидывает в рот свою любимую карамельку, получая от ситуации максимум удовольствия. Ну хоть кому-то здесь хорошо, удовлетворение так и прёт из всех щелей, с какого ракурса на него не глянь — чудо. — Это разграничение компетенции судов разного уровня. Ещё территориальная есть, но это разграничение между судами одного уровня. Удивил, да? — Очень. И ты, Шастун, наверное, знаешь, что подсудно мировому судье? — У него такое лицо типа: ну вот сейчас ты у меня попляшешь. Только вот отсоси, Сенечка, при этом будь добр ещё и проглоти. — Конечно, Арсений Сергеевич. Такое стыдно не знать. — Антон сдерживает смех, наблюдая, как Попов свой нос морщит и складывает руки на груди. Очень плохая идея дёргать тигра за усы, но инстинкт самосохранения у него пропал вместе с гетеросексуальностью несколько лет назад, в России вообще между этими понятиями можно поставить равно, хули. — Дела о выдаче судебного приказа, дела о расторжении брака, если отсутствует спор о детях, дела о разделе совместно нажитого супругами имущества при цене иска до пятидесяти тысяч рублей, по делам об имущественных спорах при иске до пятидесяти тысяч кроме дел о наследовании и дел, связанных с использованием результатов интеллектуальной деятельности, дела по имущественным спорам в сфере защиты прав потребителей до ста тысяч рублей. У Сеньки на роже читается: блять, откуда он всё это знает. Только без слова «блять». Преподавателю при исполнении так выражаться не стоит. У Антона морда довольная, но ясно-понятно, что ещё не вечер, Шастун, будет и на твоей улице геморрой. С его-то образом жизни… — Сень, я же с тобой живу. Ты ж все мозги этой хуйней выебешь, если тебя самого не заткнуть и не выебать. — Антон наклоняется к нему через стол, говорит тише, смотрит в глаза и по тому, как Арсений громко сглатывает, понимает, что всё делает правильно. Ну нравятся ему такие разговорчики, что с этого пидора взять? Антон облизывается, на него в рубашке смотрит, на дёргающийся кадык и губы, которые Попов слюнявит. Скучал, как же он, блять, скучал. По Сеньке, по телу этому — ему доступ ограничили, а кажется, будто перекрыли кислород. Ни жрать, ни спать не получается. Тоскливо, и сердце до противного зудит. Нахуй так жить? Нахуй? Сенька, Сенечка, душа, солнце, воздух, птичка его, рыбонька, Visa и Mastercard. Или как там в бабских романах называют своё «люблю не могу»? Но смысл в общем-то ясен. Ах да, Сенька… — Так мне что теперь, со всеми своими студентами жить, чтобы ускорить их обучение? — Тебе пора сменить приоритеты. В своё удовольствие пожить что ли. — Антон встаёт, обходит стол и садится на него, лицом к Попову так, что он практически между его ног оказывается. Шастун ворует у него конфетку, паника понемногу отступает, прыгать в окно уже не хочется, да и вообще, хрен с ним, с этим экзаменом. С ним тут Арсений разговаривает, а это уже победа. Карамелька хрустит. Вкусно. — В каком одном единственном случае мировой судья рассматривает дело особого производства? — А в особом?.. — Попытка не пытка. Ну, а вдруг! Антон губы кусает, говорит это аккуратно и медленно, будто сапёр мину обезвреживает, и она вот-вот рванёт, хотя знает, конечно, что хуйню несёт полную. Он же не совсем идиот. Просто лучше вкидывать хоть какие-то идеи, чем тупо молчать. К таким хейта от преподов меньше, факт. Попов недовольно башкой мотает и губы гнёт, по ним аж читается противное «а я ведь говорил это!», но когда это вообще было, Сенька, в эпоху динозавров и ещё не седых от учёбы волос Антона Шастуна — очень и очень давно, видимо. — Этот вопрос прям не в бровь, а в глаз, Сенька. — Ох, и что же мне это всё напоминает? Не подскажешь, а? Антон ржёт, потому что хоть Сенька и дуется до сих пор, но по его роже видно — теперь уже для проформы. Простили его, а сейчас просто уму разуму учат. Потому что спросить ведь можно было, прежде чем порывы любви на него выплескивать. Может он против или совсем против, не? Язык, он для разных вещей создан. Шастун его за руку на себя тянет и целует нежно, крепко прижимая к себе. Хорошо-то как, пиздец. У него аж на место всё встаёт: жизнь, сердце, член. — Трояк всё равно не поставлю. — А мне и не надо. Я тебя хочу. И пятёрку.