Мусорщица

Из-за шума воды хлопок двери едва слышен, но Кайло внутренним чутьем понимает – это она. Мусорщица. Любимая ученица дядюшки. Бездомная девчонка, которую директор Люк Скайуокер – великий благодетель – подобрал с какой-то ему одному известной помойки. Удивительно талантливая… да, кажется, так о ней отзывались на последнем «семейном» обеде. Смешно. Кайло выключает воду, стряхивает розоватые капли с окровавленных костяшек. Лед бы… приложить к голове… …стереть все дурные тягучие мысли о ней. Рей… Это совершенно ненормально, невыносимо и ужасающе бесит. Настолько, что бешеный стук крови в ушах заглушает всю ее гневную тираду – а там наверняка что-то про то, как такие, как он, которым все с детства на золотом блюдце подано, и сами ничего не хотят и другим не дают. А жалкие приятели мусорщицы просто хотят учиться. А не… Ну не скажешь же, что сами напросились? Не скажешь. Кайло оборачивается, обреченно понимая… – Что, Бенчик, язык проглотил? – наглые глазищи мусорщицы смотрят прямо на него – без страха, без тени испуга. – Или совесть проснулась? Ей плевать, что они в мужском сортире, куда она так смело влетела, ведомая гневом, и Кайло сильнее. Ей плевать, что Кайло может – и хочет – с ней сделать. За «Бенчика». За оскорбительные намеки. За… – Кайло, – хрипло поправляет он. – Все называют меня Кайло. Мусорщице, наверное, никто не объяснял, что под футболку надо надевать хотя бы лифчик. Иначе почему ее соски сейчас таращатся прямо на него, нагло натянув тонкую ткань так откровенно, что нельзя не смотреть. Нельзя оторваться. – Я знаю, чего ты хочешь, – девчонка шагает ближе, оттесняя его к раковинам. – Бен. Он вздрагивает, как от пощечины. Внутри вскипает злость – да как, да что? Как она вообще смеет, эта мусорщица с наглыми глазами и упрямо вздернутым подбородком, как смеет... Рей делает еще один шаг, и Кайло поясницей чувствует холодный мокрый фаянс. А потом ее бедра – обжигающе горячие даже через всю эту дурацкую одежду. Или это кажется? Она встает на цыпочки. Мелкая, какая же она мелкая… Мелкая, наглая, ужасающе нелепая, такая непохожая на других девчонок, исключительная… – Бен. – Что? Взгляд Кайло мечется от ее бледных губ к глубокому вырезу тонкой футболки. Настолько глубокому, что видна не только часть ее маленькой – но аккуратной – груди, но и темно-розовый, сжавшийся от холода сосок. В штанах становится тесно, в голове – шумно. А Рей тянется и тянется, все выше и выше, словно бы хочет... …коснуться? Дотронуться? Она?.. Кайло наклоняет голову – помогает. Отсечь бы все лишнее – потрескавшийся кафель мужского туалета, зеркала, мерные удары водных капель о белый фаянс – чтобы во всем мире остались только они двое. И… Еще чуть-чуть, немного… И вот ее губы почти касаются его губ, а его руки, кажется, внезапно обретают собственный разум, потому что тянутся к бедрам девчонки. И как же хочется жадно сжать, смять податливую плоть. Дернуть мусорщицу вверх, подсадить на раковину, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с его, и проверить, правда ли ее блеск для губ такой вкусный, раз она его постоянно слизывает? Рей издает какой-то странный звук – стон? смешок? – но кровь так громко стучит в висках, что Кайло не понимает. Он уже совершенно ничего не понимает. Их разделяет всего ничего, какая-то жалкая пара миллиметров воздуха, когда Рей выдыхает в самые его губы: – Ты так хочешь, чтобы другие боялись тебя, Кайло Рен, потому что сам до одури боишься… Других.