Одноглазая преграда

Шика тяжко вдыхает раскалённый в напряжении воздух, попутно соскребая ногти с деревянного каркаса сёдзи, отчего за ними мерзко проскрипели белесые царапины. Так или иначе, она даже не старалась подавить гнетущую ауру собственного присутствия, в то время как девушка, сидящая спиной к ней, и вовсе проигнорировала столь бурное появление.  — Даже слова не скажешь? — скрепя зубами, произносит охотница, ладони которой сжимаются в стальной кулак, точно сейчас ей вздумалось навредить той, что так беспристрастно ожидала от неё всего, что только можно, но никак не избиений. Пытливый взор зеленоглазой смог лишь заметить лёгкую дрожь, невесомо опалившую хладнокровие Столпа Насекомого. Впервые с тех пор, как умерла Мана, её сумел обуять столь нестерпимый гнев, разжигающий огонь истинного непонимания глубоко в душе. Шика была человеком, истинно знакомым со всеми чувствами и эмоциями, доступными её виду, но почему именно сейчас, и именно эта мелкая козявка, не способная даже отрубить рядовому демону голову, смогла разогнать пепел давно потухшего костра? — Не строй из себя саму невинность, — почти выплёвывает мечница, приближаясь к ней. Пусть ей и не дано сейчас видеть лица этой дряни, она мгновенно смогла определить расползающийся по комнате страх. Поступь шагов Столпа Земли кажется разрушительной для хрупкой маленькой бабочки, мирно ожидающей дальнейшего развития событий. — Неужто решила, что нашла способ не быть бесполезной? — загорелые руки сжимают два аккуратных плечика, чуть ли не до хруста. — Вы слишком эмоциональны, — буднично повторяет Шинобу, точно сейчас не является кроликом, загнанным в угол. — Полагаю, нас не связывают те отношения, о которых вы могли думать, Накано-сан. Вам незачем переживать из-за подобного. Голос до безупречности ровный, выводящий из себя даже больше своей непринуждённой интонацией, нежели чем глупым обращением. Шика рассматривает ювелирную заколку, без коей Кочо обычно не покидала стен своей комнаты, выходя в свет. Сердце болезненно стягивают нити отчаянья, заполонившие легкие. Ложь. Эта мелкая ещё смеет врать о том, что ей попросту плевать на все те вещи, происходившие здесь, и не только ранее! — Твоя шейка такая тонкая, Шинобу-чан, — нервозно бормочет истребительница, скользящим движением переводя длинные пальцы к оголенной коже. — Не заставляй меня ломать её, — угроза в ее голосе переходит черту, как ей самой кажется, но внутренне чувствует, что даже подобные меры не вынудят эту наглую тупицу отказаться от начертанной ею же затеи. Ладони брюнетки ложатся поверх её, и, как бы того не хотелось Шике, она не смеет причинить боль горячо любимой мерзавке, по причине чего досада травит её неумолимым нектаром разочарования. — Ты бесполезна, бабочка, — давно забытое оскорбление вновь набирает обороты, но лишь для вида: голос у Накано разит подавленностью вперемешку с запахом терпкого алкоголя. — Если ты пытаешься задеть меня этим, шлюха, то я не слишком впечатлена, — в ответ с уст фиалкоглазой срывается истощённый смешок. Одноглазая неопределённо хмыкает, сдерживая подорвавшуюся усмешку. Так забавно наблюдать за насекомым, держащим вид гордой неприступности, а затем резко сменяющим его на бездейственную податливость. — Ты права, может, тебе стоит усвоить все на деле? Так, как это сумею показать только я. То, что произнесённый ею вывод не являл собою вопрос, Кочо поняла с запозданием, когда руки ей без каких-либо нежностей и ласк заломили за спину, точно провинившемуся преступнику. Шипение коснулось слуха одноглазой, но та лишь с ещё большим довольством оторвала пленницу с насиженного места, уперев грудью в кремовые татами. — Бабочка, видимо, решила, что стала достаточно сильной для того, чтобы сражаться наравне с другими, — язвительно подмечает Шика, расположившись на бёдрах девушки. — Наравне со мной, — и вновь одной рукой она удерживает борющиеся в надежде спастись конечности, в то время как другая срывает цветастую заколку, сведшую к полу пряди вороного крыла. — Ты слаба. Беспомощна. Высшая Луна, на которую ты нацелилась, убьёт тебя без промедлений, и тот наркотик, что ты вкачала себе в кровь, покажется ему сладким соусом для данго. Пёстрые крылья отражают свет догорающих свечей, переливаясь горечью и безумием взгляда истребительницы, пытающейся всеми силами донести до этой чертовки простую суть вещей. — Ты умрёшь. Бабочку пренебрежительно отбрасывают в сторону, вызывая со стороны Шинобу притуплённое рычание. Ей хочется противиться воле бывшей проститутки, но вместо этого внизу живота растекается омерзительное чувство желания, точно и нет боли, которую Накано пытается причинить этому маленькому существу. — Умрёшь, как умерла Канаэ. Ты настолько отвратительна, что даже смеешь испытывать терпение покойной сестры! Или тебе кажется, что, когда вы встретитесь на небесах, та встретит тебя с распростертыми объятиями?! — гибкие пальцы оттягивают ворот юкаты, после чего одноглазая резко тянет её в сторону, разрывая ткань на две неровные части. — Думаешь, она скажет тебе, что твоя смерть принесла ей безграничное счастье?! — Хватит, — брюнетка упирается лбом в пол, жмурится, лишь бы не позволить себе дать слабину. Почему-то именно с Шикой совершать подобную ошибку было просто неприемлемо. Ибо только ради того, чтобы доказать ей свою силу, своё право стоять рядом, и с таким же усердием вести бой, Кочо была готова пойти на самоубийство. — Каждый из охотников сражается по мере своих возможностей, и вы это знаете, Накано-сан. — Каждый из охотников хотя бы раз за всю свою жизнь отрубал голову демону. Одежда на Шинобу рвётся по швам, оголяя спину; горчичные пальцы проходятся вдоль позвонков, пересчитывая их на бегу и подмечая чистоту кожи. — Такая умная бабочка, но такая… безрассудная, — шепчет зеленоглазка, склоняясь к лопаткам черноволосой. Та в свою очередь предубежденно замирает, ожидая от Столпа Земли очередной подлянки, способной сыграть на её чувствах, но ощущает лишь мокрые поцелуи, вызывающие табун мурашек. Мычание доносится до ушей Шики, подогревая нарастающий аппетит. Кочо прикусывает губу, стараясь подавить стоны наслаждения, в такт которым организм начал расслабляться, поддаваясь внезапным ласкам. В груди зудела обида, но вместе с ней девицу медленно, но верно поглощало чувство эйфории. — Так сильно хочешь от меня избавиться, а, бабочка?.. — истребительница отрывает язык от шелковой поверхности, недовольно причмокивая, словно возвращая себе привычку притворяться пьяной в такие моменты. — Как жаль, что на том свете тебя легко будет достать… Шинобу дергается, точно ей дали пощёчину, но не осмеливается развернуться и взглянуть в глаза той, в чьём присутствии годами оттачиваемое спокойствие рассыпалось в пыль. Больно слышать нечто подобное от человека, в признании коего нуждаешься больше всего. Неимоверно. Ей хочется кричать, но сил хватает только вздохнуть, и хватка на ее руках ослабевает: в самый верный момент, когда Столп Насекомого не имеет больше смысла противиться. Боялась ли смерти хоть одна из них? Нет. Боялись ли они потерять друг друга? Однозначно. — И всё же, как же я ненавижу насекомых, — раздражённо хмыкает одноглазая, переворачивая оппонентку на спину. — Особенно бабочек. Этих глупых козявок, снующих туда-сюда без цели, — Шика стягивает юкату с плеч Шинобу, выставляя напоказ острые ключицы, а после и миловидную грудь. — Но стоит им увидеть перед собой пламя, как они без промедления несутся в него, сгорая дотла. Накано высокая, поэтому для того, чтобы приблизиться к сочным губам Кочо, ей требуется сложиться в три погибели, руками упираясь в белоснежные татами. Их дыхания сталкиваются друг с другом в кровавой бойне, разрешая накативший спор, лишь затем позволяя девушке проникнуть в рот фиалки, блаженно сплетая языки в игривом танце, смешивающем в себе накопившуюся нежность и неприязнь друг к другу. Пальцы правой руки ненавязчиво переключаются на грудь девушки. Шинобу стонет в уста Шики, когда её сосок скручивают большой и указательный палец тюремщицы. На мгновение та отрывается от неё, чтобы подарить ей знакомую улыбку, полную насмешки, в то время как в изумрудном глазу переливается чувство искренней заботы. Кочо тянется руками к золотым пуговицам униформы, резко и нетерпеливо высвобождая Столпа Земли из оков одежды. Под низом оказывается свёрток из бинтов, стягивающих упругую грудь. Шатенка отрывается от услаждения бабочки, избавляясь от жакета, а после уже и от тугих лент. Шинобу замирает, поддаваясь собственному желанию полюбоваться прелестями девушки: даже сейчас, спустя столько времени осознания, ей было нелегко принимать своё влечение к особям своего же пола. Груди у Шики соблазнительно подпрыгивают, стоит их обладательнице встрепенуться при ощущении рук брюнетки на талии. Темные соски, точно сладкие шарики данго, так и манят к себе, но истребительница все ещё слишком не уверена в такие мгновения, позволяя бывшей шлюхе брать над собой верх. — И что же ты так не смела сейчас, бабочка? — томно произносит чертовка, нагибаясь; нежно она перемещает запястья Шинобу на собственные груди и слегка давит, располагая ту к свободе действий. — Или же ты только и умеешь, что визжать о том, какая ты!.. — девушка прерывается на полуслове, слегка вскрикивая: ожидать от Кочо подлянки хоть и стоило, но вера в собственную власть была слишком крепка. Грудь перетянуло от накативших эмоций, и, встретившись с взглядом фиолетовых глаз, Накано не без удовольствия заметила скользнувшую в них хитрецу. В это время, когда они вместе, Столпу Земли хочется вдолбить в эту чудную головку совсем простецкие вещи, но как всегда, разум угасает, отдавая победу сердцу. А то желало слиться с этой букашкой, показать ей, что она вовсе не бездушная тварь, пытающаяся втоптать её в грязь.  — Ненавижу, — Шика придаёт своему голосу гневливости, сжимая запястья Шинобу до покраснения. — Твою наглость, — седлает бедра охотницы, выгнувшейся в смятении. — Твою беспомощность, — она прикасается губами к соску невесомым поцелуем, и затем вкушает этот сладкий плод, несильно прикусывая для того, чтобы вывести партнершу из себя; горошина на языке таяла, разливая внизу живота горячее возбуждение. Наконец, когда все же приходит время передохнуть и сделать глоток отрезвляющего воздуха, с уст срывается последнее: — И твое нежелание принять действительность. Кочо под ней тяжело дышит, и вид её такой бессильный, что чуть не доставляет Накано садистское удовольствие. Губы её подрагивают, но ожидаемые проклятия или оскорбления так и не сыплются на её голову. — Убей себя, Шинобу, и заставь людей, нуждающихся в тебе, страдать. Возможно ли, что слова Шики — жесточайшее для неё наказание? Однозначно, но обе — те ещё эгоистки, готовые жертвовать чувствами других в угоду собственным желаниям. И Столпу Земли было глубоко плевать на жалкую месть любовницы. Горячий язык шатенки занимает место у ложбинки, разделяющей груди, после чего за его скользящим движением следует мокрая дорожка слюней, вплоть до аккуратного пупка, вокруг которого одноглазая оставляет парочку липких поцелуев. Руки перемещаются на фиолетовый пояс платья, крепкий узел которого летит к чертям, и уже спустя минуту девушка, сумевшая разобраться с данной проблемой, распахивает узорчатый халат, обнажив половые губы. Бабочка, затравленно поглотившая неприязненные слова, ощущает скользнувший по коже холод, явившийся предвестником надвигающейся бури: Шика проникает в лоно без промедлений, но все же начинает с одного пальца, дабы по привычке не нанести вред партнерше. Шинобу стонет до неприличия громко, поддаваясь разгоряченному порыву быть принятой, и зеленоглазая удовлетворенно начинает ласкать сжимающееся нутро девушки, раскрасневшейся от наслаждения. Беспомощное насекомое, всё же имевшее особую для неё ценность. Воспоминания прошедшего дня неприятно саднят голову ворвавшимся роем мыслей, и лицо зажатой ею в угол Канао не вовремя всплывает перед глазами. Слова девчонки, как острое лезвие клинка, разрывали сердце на куски, стоило подумать о том, на какой отчаянный шаг была готова пойти дура-Шинобу, лишь бы привести всех своим незначительным вкладом, в лице собственной жизни, к победе. Вместе с накатившей злостью, в лоно Кочо проникает второй палец, напрягая тело любовницы ещё больше: образ такой бабочки, неспособной хоть как-то противостоять ей, одновременно приносит для Шики нескончаемое удовольствие и гнев от осознания того, что это глупое создание может оказаться в руках той самой Высшей Луны, о которой Цуюри смела распространиться под напором следовавших в негодовании угроз Накано. Бесит до невозможности — всё, включая сложившиеся обстоятельства и её саму, не имеющую каких-либо шансов предотвратить идиотское самопожертвование Столпа Насекомого. От этих мыслей неприятно саднят шрамы, покрывающие всё её тело, но более обжигает тот, что тремя широкими полосами рассекает левый глаз. Даже повязка, скрывающая его, ничуть не охлаждает накативший пыл возмущения и горечи. Когда-то точно также ради неё пожертвовала собой Мана, единственная подруга и та, в чьём присутствии, перепачканное извратом этой жизни сердце Столпа Земли начинало биться чаще. И разве можно принять тот факт, что человек, от которого зависят ты и твои думы, собирается умереть за неоправданную цель, с таким вездесущим спокойствием, с каким это могли делать другие? Пусть, похоже, в маленькую тайну Шинобу была посвящена лишь Цуюри, но мерзости данного решения это не отменяло. Фарфоровые руки касаются плеч Шики и сжимают их, со стоном выдавая очередной оргазм. Для бабочки всё так просто — взять и умереть, словно за этим тут же последует перерождение, что принесет с собой полную красок жизнь. Но для неё, подлой шлюхи, прошедшей через сотни издевательств, такое в угоду своему эгоизму кажется неправильным, и это злит, не давая сосредоточится на том, что они вместе, здесь и сейчас. Пальцы, покрытые липкой субстанцией, покидают разгоряченное влагалище, вынуждая Шинобу резко выгнуться в спине и со стыдом замереть, в непонимании встречая устрашающий взгляд мечницы. — Убей себя, если хочешь видеть мои слезы, — предлагает ей, резко склоняясь и давя ту всем своим весом; этот внезапный порыв она выдыхает удушённым облачком пара в лицо партнерши, глаза которой в ошеломлении покрылись сверкающей плёнкой подступающих слез. — Ну, же, сделай это… Я же шлюха, проститутка! Разве могу я что-либо чувствовать, верно?! Разве?.. И, как итог, солёные дорожки настигают её щёки первой, делая лицо возлюбленной перед глазами расплывчато-бледным. Лицо краснеет из-за прилива давления, но остановиться — значит не принять собственную слабость, а с ними у Шики всегда был отдельный разговор. Как жаль, что Шинобу Кочо она так и не смогла свернуть шею за все эти страдания. Чужеродное тепло нарушает эту холодную отдалённость, когда руки истребительницы-коллеги оплетают жгучую спину Накано, а сама их хозяйка прижимается к ней всем своим нутром. В этой близости, такой странной и неприемлемой, ей хочется остаться надолго, дать волю чувствам и не думать обо всех тех проблемах, что поджидают их обеих по выходу из этой комнаты. Но, к сожалению, Шика как всегда слишком своенравна, впрочем, как и её оппонентка, никогда до этого не позволявшая кому-либо помыкать собой. Изнутри охотницу душит кошмар некогда пережитой потери, и меньше всего на свете ей хочется позволить вновь кому-то отнять у неё то единственное маленькое сокровище, обладание которым может позволить себе мерзкая шлюха вроде неё. Человека, похожего на неё своими ценностями и устоями, но также обладающего изнуряющим душу безволием. Шинобу последует за свершением своей жалкой мести даже в ад, и чтобы Шика не решила предпринять, ей откажут, хоть силой связывай эту чертовку и прячь от всевозможных опасностей. В горле застревают теплые слова признания, как и у брюнетки, цепляющейся за Столпа в надежде на понимание. Но они молчат, более не говоря друг другу ни слова, пусть даже лёгкие рвутся по швам от пылких эмоций. Сейчас вместе, ненавистные друг другу и горячо любимые. Это ли главное? Возможно. Имеет ли значение то, что в приближающейся с каждым днём битве таится смерть одной из них? Определенно. И Шика сделает все возможное для того, чтобы защитить эту глупую букашку и стать преградой тому, кто захочет отнять её жизнь, бьющую сейчас ключом в крохотном сердце.