Партия в штосс

— Ну же, Эраст Петрович, последняя попытка. Как называется эта масть? Мужчина держал в руках даму с красным ромбом. Никаких ассоциаций в голове коллежского регистратора не всплыло. Ну ромб, а дальше что? Зачем его ещё как-то называть? Фандорин попытался украдкой скосить взгляд на спасительный блокнот со шпаргалкой. — Не подглядывать! — Не помню, — признался Эраст Петрович. — Бубны, — устало выдохнул Бриллинг, отчего коллежский регистратор вдруг почувствовал себя нерадивым гимназистом. Фандорин никогда не считал себя глупым или труднообучаемым, да видит бог, он таким и не был. Учившись в гимназии, он всегда был в ряду первых учеников. Однако несчастные четыре масти в голове откладываться никак не хотели, за что Эрасту Петровичу стало безумно стыдно перед Бриллингом. И как шеф сможет отправить его на столь важное задание? Провалит ведь! — А не сыграть ли нам, Эраст Петрович? Не ради азарта, а так, чтоб закрепить изученное, — Бриллинг улыбнулся и вытащил из ящика ещё одну колоду карт. Фандорину пришлось принять предложение, несмотря на жгучий страх проиграть в пух и прах и опозориться перед шефом. Играли в штосс. Иван Францевич хоть заядлым картёжником и не был, но играл уверенно. Всяко лучше Фандорина. Коллежский регистратор всё время путался и вновь забыл, что больше — дама или валет, но, в конце концов, выиграл. Каким образом так вышло, понять он не смог. Судя по выражению лица Бриллинга, тот тоже был в лёгком замешательстве. — Ещё партию? — предложил Фандорин, надеясь, что после проигрыша шеф поостыл и играть откажется. Но не тут-то было. Обе колоды тщательно перетасовали. Понтировать вновь довелось Эрасту Петровичу. Игра шла чуть оживлённее, чем в первый раз. Фандорин бо́льшую часть времени молчал, пытаясь сосредоточиться. Закончилось всё так же быстро, как и началось. — А я гляжу, вы не как прост, как кажетесь! — воскликнул Иван Францевич и рассмеялся. — Фортуна мне благоволит, — довольно кивнул Фандорин. — Что до меня, я в фортуну не верю. Думаю, вся проблема в отсутствии цели, поощрения, ставки. Называйте это как угодно. Не рискуя что-либо проиграть, я совершенно расслабился. В тёмных, цвета чёрного шоколада, глазах Бриллинга промелькнули лукавые огоньки. Эрасту Петровичу вмиг передалось хорошее настроение шефа. Он понял, что не против будет сыграть ещё разок, несмотря на то, что буквально пять минут назад проклинал чёртовы карты на чём свет стоит. Проклинал, конечно же, про себя. Вслух бы не осмелился. Назвать охватившее его чувство азартом Фандорин не мог. Скорее, это было нечто вроде детского любопытства. — Простите? — переспросил коллежский регистратор, хотя прекрасно понял, что имел в виду Бриллинг. — Давайте придумаем небольшое поощрение выигравшему. — Но не на деньги же мы будем играть? — Нет, mon chèr, играть на деньги — это пошлость. Предоставим это Зурову и прочим азартным личностям. А мы сыграем… пожалуй, на желание. — А разве на желание играть — не пошлость? — Смотря какое желание вы мне придумаете. Щёки коллежского регистратора покрылись румянцем. Шеф будто заранее был уверен в победе Фандорина. Уж не собирается ли он ему поддаться? Такого гордость Эраста Петровича бы точно не выдержала. — Вижу, правила игры в штосс вы прекрасно усвоили, да и на практике весьма… преуспели. Смутившись, Фандорин коротко кивнул. Играл он чисто механически и, к своему стыду, правил штосса понять не смог. — Так давайте же сыграем в другое, — продолжил Иван Францевич. — Надоели эти французские игрушки, давайте во что-нибудь русское. В дурака, например! Знакомы с правилами? — Самую малость, но принцип игры, кажется, знаю. — А говорили, что в карты отродясь не играли, — усмехнулся Бриллинг. Эраст Петрович заалел пуще прежнего и стал оправдываться. — В гимназии когда учился, видел, как играли однокашники. — А вы, стало быть, не играли? — в конец развеселился Бриллинг. — Да что ж вы так краснеете, Фандорин, я же не в укор говорю! Сам когда-то ребёнком был. Всё отрочество ведь в приюте провёл, там играть в карты и научился. — И всё же я никогда раньше не играл, — заартачился коллежский регистратор. — Слово даю. Однако, как показалось Фандорину, шеф всё равно не поверил. Слыхано ли это, чтобы человек, первый раз в жизни державший в руках карты, обошёл игрока с опытом? Взяв в руки свои карты и увидев, что все шесть — картинки, Фандорин расстроился. Спросить у шефа, что больше — дама или валет, в прошлый раз он постеснялся. А сейчас же подобный вопрос был бы равен глупейшей тактической ошибке, это Эраст Петрович понимал. Хотя, чего он уж точно не понимал, так это того, что и без всяких тактических ошибок он недурно «светил» своими картами. — Нет, Фандорин, признавайтесь, вы шулер! — добродушно воскликнул Бриллинг, когда партия вновь закончилась его проигрышем. Да и не абы каким — а наиглупейшим! Когда игра завершилась, у него на руках остался один козырный король. — Похоже, вам всё-таки придётся поверить в фортуну. Иначе есть лишь одна причина ваших поражений — вы плохой игрок. — Ну этого уже наглость с вашей стороны, Эраст Петрович! И всё же я предпочту поверить в то, что сегодня не мой день. — Вы, главное, не расстраивайтесь. Как говорят: «Не повезло в картах — повезёт в любви», — подшутил Фандорин, но поздно спохватился о двусмысленности шутки. Он ведь даже не знал, в каком семейном положении находился Бриллинг. А вдруг он женат? — Увы, последнее время мне ни в том, ни в другом не везёт. Судьба-злодейка, — наигранно посетовал Иван Францевич. Значит, не женат. От этого факта на душе у Фандорина вдруг стало легче. Он не мог представить, чтобы человек такого незаурядного ума, как Иван Францевич, вечером возвращался домой, где жена болтает чепуху да сплетничает о делах светского общества, вокруг детишки бегают — чумазые от неаккуратно съеденного ужина, а за ними поспевает гувернантка — вечно причитает и жалуется Бриллингу на детей. Фандорин не так уж хорошо знал его, но тем не менее был уверен, что шеф из того типа «вечных холостяков», что могут быть женаты лишь на своей работе. — Что ж, можете загадывать своё желание. А о стоявшем на кону призе Фандорин совсем забыл. Желание! Он не думал всерьёз о том, что загадает. В голову лезли только всякие ребяческие проказы. Помнится, в гимназии однокашники его отыгрывались на проигравших как могли: тем и кукарекать на уроке приходилось, и тетрадки с директорского кабинета красть, и с веснушками от йода на лице ходить. Весело было. Да только не предложишь же Бриллингу ничего из перечисленного, хотя веснушки, пусть и нарисованные, ему бы очень подошли. Кожа у него бледная, «фарфоровая», как называют это в дамских романах. Веснушки подчеркнули бы её аристократическую бледность. — Вы так глубоко задумались. Мне страшно просить озвучить, что же вы решили со мной сделать. Решили со мной сделать. Как притягательно и странно из его уст прозвучала эта фраза. — Ещё не знаю. — Неужели вы настолько лишены фантазии? Я в это просто не верю! Наверняка есть у вас какая-нибудь мысль, которую вы спрятали от себя подальше да боитесь высказать. Будь не ладна его дедукция! Всё-то он знает. Действительно, была у Фандорина кроме нарисованных веснушек ещё одна идея, не дававшая ему покоя. Стыдился он её, да и вообще не знал, как подобное шефу сказать сможет, но и отказаться от подобного удовольствия не мог. Хоть и не играл он с однокашниками, кое-чему полезному научиться от тех карточных партий смог. — Я хочу, чтобы вы честно ответили мне на один вопрос. — Однако глупо вы своё желание истратили. Спросили бы вы при любых других обстоятельствах, всё равно ответил бы. Не имею привычки врать. Эраст Петрович изо всех сил старался не рассмеяться раньше времени. Вот когда он увидит потрясённое лицо Бриллинга, тогда уже можно будет. — Иван Францевич, а я вам нравлюсь? Фандорину было очень стыдно, но тем не менее, он не жалел. Выходка эта была детской и глупой, но ничего с собой Эраст Петрович поделать не смог. Помнится, в гимназические времена подобного рода шутки ему совершенно не нравились. Не понимал, в чём смысл смотреть на обескураженного собеседника, то краснеющего, то бледнеющего, то зеленеющего. Чего смешного в человеке, попавшем в неудобное положение? Но сейчас он прекрасно понял. Ему казалось, что смутить Бриллинга невозможно. Чаще всего, как раз-таки наоборот, Фандорин сам из-за Ивана Францевича по двадцать раз на час смущался. Подобная «смена ролей» доставила Эрасту Петровичу ещё больше удовольствия от шутки. Ведь лицо Бриллинг, безо всяких преувеличений, стало алым. Тон в тон совпадало с обивкой кресла, на котором он сидел. — Что ж, можно и так сказать. Вы хороший сотрудник, да и в целом, как человек, проявляете лучшие качества… — Нет же, Иван Францевич, вы меня неправильно поняли. Я имел в виду, нравлюсь ли я вам как мужчина? Тут уж Фандорин больше держаться с серьёзным лицом не смог. Секундную напряжённую тишину в кабинете разрезал его смех. — Ну и шуточки у вас. — Какие? — сквозь смех пробормотал Эраст Петрович. Под тяжёлым взглядом шефа он чувствовал себя полнейшим дурачком. — Не смешные. — Извините. Однако ни капли раскаяния на лице коллежского регистратора не отразилось. — Успокоились? — спустя несколько минут спросил Бриллинг. — Не смог удержаться от этой глупой шутки, простите. Иван Францевич поднялся с кресла, посмотрел в окно, за которым давным-давно стемнело, прошёлся по кабинету и встал позади Фандорина. — Рассчитывали ли вы на мой ответ, Эраст Петрович? Или же только ради того, чтобы поглумиться надо мной, спросили? — Ежели есть что ответить — так говорите, — ухмыльнулся Фандорин, в который раз за вечер удивившись собственной смелости. — А если я вам скажу, что вы мне нравитесь? Коллежский регистратор подумал, что слишком уж это низко — применять против врага его же оружие, и даже немного разочаровался в Бриллинге из-за этого. — То я отвечу, что это ужасно несмешная шутка. Впрочем, не хуже моей. Он вдруг почувствовал лёгкий, почти невесомый поцелуй на шее. Подобная реакция шефа заставила улыбку на лице Фандорина вмиг исчезнуть. Он вздрогнул и тут же подскочил с кресла. — Ну же, Иван Францевич, пошутили — и хватит. Каюсь, я дурак и нет мне прощения. Но прошу, не надо мне… мстить подобным образом. Эраст Петрович тяжело сглотнул, ведь теперь пришёл черёд Бриллинга улыбаться. Да только его улыбка была совсем не той, что недавно озаряла лицо коллежского регистратора. Она была хитрой и не предвещающей ничего хорошего. Бриллинг подошёл к Эрасту Петровичу. Тот отходить не стал, посчитав это глупым. Впрочем, ему пришлось тут же пожалеть об этом. Иван Францевич стоял настолько близко, что Фандорин мог чувствовать на коже его горячее дыхание. Он положил одну руку на плечо коллежского регистратора, а другою обвил его талию, от чего Фандорину было одновременно и очень приятно, и не по себе. Подобная близость опьяняла, и Эраст Петрович боялся окончательно потерять над собой контроль. Боялся, что не выдержит и поддастся, натворит позорные вещи, а после окажется отвергнутым, ведь это была лишь идиотская выходка Бриллинга, которую ни в коем случае нельзя было принимать всерьёз. — Знаете, в чём состоит вся глупость вашей шутки? — спросил Бриллинг и тут же сам ответил. — В том, что этот вопрос был как никогда кстати, но тем не менее застал меня врасплох. И да, как вы сами выразились, я собираюсь отомстить вам за это, — Иван Францевич усмехнулся. — Вы мне нравитесь, Фандорин. «Дошутился», — подумалось Эрасту Петровичу. И, пожалуй, это была его последняя осмысленная мысль за этот вечер. *** Иван Францевич запустил руку в густые чёрные волосы Фандорина. Прикасания отдавались по телу теплом и дрожью. Даже понимая, что прямая ему дорога в ад за это, Фандорин не мог отказаться от такого удовольствия. Сократив всякое расстояние между ними, он поцеловал шефа в уголок губ — аккуратно, неумело, с горячностью. Бриллинг лукаво смотрел на юношу, опуская лежавшую на талии руку всё ниже и ниже и недвусмысленно поглаживая податливое тело. Эраст Петрович закрыл глаза в предвкушении поцелуя, однако тут же понял, что Бриллинг нарочно первым делать этого не хочет. Мол, он же мстит. Да как бы не так. Наконец осмелев, он накрыл удивительно мягкие губы Ивана Францевича своими. Сначала аккуратные, романтичные поцелуи со временем стали жадными, грубыми, жаркими, заставляющими оба тела пылать от желания. Не в силах больше сдерживать себя, Фандорин тихо простонал в губы мужчины. Звук этот для него стал чем-то странным и постыдным, он тут же против воли сравнил себя с распутной девицей — только им в пору так стонать и извиваться под мужчиной. Теперь уж он совсем не понимал, от чего его щёки так пылают и что в нём сильнее — стыд или страсть. Почувствовав смущение юноши, Бриллинг отстранился, наконец позволив им обоим перевести дыхание. — Стыдишься меня, Эраст? — усмехнулся он. — Стыжусь, — честно признался Фандорин и охнул — сильные руки мужчины подхватили его и опустили на стол. Кипы бумаг, белоснежные конверты и игральные карты полетели на пол. Иван Францевич стал покрывать его щёки и шею влажными короткими поцелуями, особое внимание уделяя чувствительной коже возле уха. Фандорин дышал тяжело и сбивчиво, облизывал пересохшие губы, но этого Бриллингу было мало. Добравшись поцелуями до заветной эрогенной точки, он прикусил мочку уха, на что юноша вновь не сдержал стона. — Разве постыдно двум влюблённым людям после тяжёлого рабочего дня скрасить вечер в компании друг друга? — прошептал на ухо Иван Францевич. От этого голоса тело Фандорина покрылось мурашками. — Но вы мужчина… то есть, мы мужчины. Это неправильно… Последнее слово он произнёс на резком выдохе. Он почувствовал, как ему в пах упирается стояк мужчины и по мере того, как Бриллинг склонялся для поцелуев и отстранялся, его член тёрся о затвердевшую плоть юноши. — Ты бы хотел видеть на моём месте девушку? Фандорин отрицательно мотнул головой. Эти ощущения он ни променял бы ни на что и никогда. — Тогда будет лучше, если ты наконец перестанешь меня стесняться, — усмехнулся Бриллинг. Когда рука мужчины легла на пояс его брюк и стала нетерпеливо их расстёгивать, всё внутри Фандорина затрепетало в тягучей жажде. Вставший член болел от стягивающей его ткани брюк и подштанников, так что, едва избавившись от них, Эраст Петрович облегчённо вздохнул. Брюки, а в след за ними и фрак, и рубашка полетели в сторону. Фандорин вновь сел на край стола, теперь уже абсолютно голый. Иван Францевич же раздеваться не спешил. Бриллинг обхватил ладонью разгорячённую плоть юноши и стал дрочить, то замедляя, то ускоряя темп, доводя тем самым до изнеможения и себя, и партнёра. Впрочем, сам он потерпеть мог, даже специально для этого не стал раздеваться, не став тратить почти драгоценное время. Сейчас его куда больше интересовало доставить удовольствие юноше, сделать так, чтобы его первый раз стал незабываемым. Конечно, чтобы лишний раз не вгонять Фандорина в краску, Бриллинг не стал спрашивать первый ли он у него. Но загадкой это всё равно не было — у Эраста Петровича, по всей видимости, и женщин до этого не было, что уж говорить о мужчинах. Этот факт пришёлся по душе Бриллингу. Это тешило его самолюбие и заставляло чувствовать себя собственником. Бриллинг опустился на колени и, устроившись между ног юноши, провёл языком по его члену, обвёл выступающую на нём венку и невесомо прикоснулся губами к головке. Фандорин напрягся, вытянулся в струнку, подавшись вперёд. Рука его неосознанно сжала волосы Бриллинга. Почувствовав над ним пьянящий контроль, юноша притянул его голову к паху, заставляя брать член в рот и двигаться в удобном ему темпе. Бриллинг, казалось, вовсе не был против. Помогая рукой, он двигался быстро, стараясь взять член как можно глубже. Фандорину нравилось, и это для него было лучшим стимулом. Когда Иван Францевич остановился, Фандорин не стал скрывать своего недовольства от вынужденного перерыва. Он только вошёл во вкус и не был намерен ждать. Мысли словно были застланы пеленой, через которую не могла пробиться ни одна внятная мысль, способная его вразумить. Способная хотя бы намекнуть, что потом он горько пожалеет о своём фривольном, как он мог бы это назвать ещё получасом ранее, поведении. Эраст Петрович нетерпеливо заёрзал на столе, наблюдая за тем, как раздевался Бриллинг. Фандорин отметил, что тело шефа было совсем таким, как он раньше представлял: стройным, подтянутым, а кожа была бледной-бледной, с несколькими коричневыми родинками на груди и спине. Раздевшись догола, Бриллинг достал из стола маленький бутылёк с маслом и вновь подошёл к Эрасту Петровичу. — Всё-то у вас есть, — усмехнулся Фандорин, извиваясь под горячими руками и послушно отвечая на ласки мужчины. — Наталкивает на мысль, что этот вечер — не случайность. — Чушь, — бросил Бриллинг, повернул юношу к себе спиной и, надавив на плечи, заставил его опереться на стол. — Впрочем, чтобы быть с вами до конца честным, скажу, что хотел вас с самой первой встречи. А если бы знал, чем закончится этот вечер, прихватил бы ещё и бутылку вина. Массируя одной рукой упругие ягодицы, Бриллинг стал неторопливо вводить предварительно смазанный палец, стараясь двигаться как можно аккуратнее. Худое тело юноши прогибалось под ним, в плохом освещении приобретая всё более и более соблазнительные очертания. Внутри было туго и это вселяло в движения мужчины благоговейный трепет. Фандорину было больно, мужчина это чувствовал. Каждая мышца его была напряжена. С губ срывались тихие отрывистые вздохи, но Бриллинг был вынужден признать, что теперь они были вызваны далеко не удовольствием. — Потерпи, — прошептал Бриллинг и оставил на шее юноши грубый поцелуй. Мужчине подумалось, что было бы весьма неплохо, если бы на этом месте остался засос. Он стал вводить ещё один палец, сначала так же медленно, но постепенно ускоряя темп. На этот раз Фандорин привык быстрее и даже начал подаваться навстречу его движениям, насаживаясь на пальцы. — Потерпи, Эраст, — вновь повторил Бриллинг. Такое обращение пришлось юноше по душе, о чём безо всяких слов свидетельствовал его сдавленный стон. Бриллинг отметил, что почаще стоит звать его по имени. Жаль он не додумался до этого раньше. — Мне нужно будет ввести ещё один палец. — А может не нужно? — на выдохе спросил Фандорин. — Мне больно, Иван Францевич. — И тебе хватает выдержки обращаться ко мне на вы? Не дожидаясь ответа, Бриллинг резко ввёл третий палец. Он искренне надеялся, что сделал всё, что мог, чтобы облегчить последующую боль Фандорина, но более того ждать он был не в силах — затянувшееся предвкушение начинало доставлять неудобство ему самому. Бриллинг вынул пальцы, непослушными и дрожащими руками смазал член маслом и стал медленно вводить его в юношу. Встречено это было тихим стоном, в котором улавливались не только боль, но всё же и удовольствие. Сочтя это хорошим знаком, мужчина стал медленно двигаться, сначала вводя член неглубоко и тут же выходя из тела, но с каждым разом входя всё глубже и глубже, набирая темп. Хотелось двигаться ещё быстрее, грубыми толчками, как обычно привык к этому Бриллинг и как обычно нравилось это его партнёрам. Однако были они далеко не такими хрупкими и нежными, как Фандорин, и, конечно, куда более опытными, чем юноша. Нужно было уметь видеть эту разницу, чтобы не спугнуть Эраста, не отвернуть его от себя раз и навсегда. Мужчине приходилось сдерживать себя изо всех сил, тешась двумя мыслями, одна слаще другой: во-первых, Эрасту приятно, а собственное удовлетворение на фоне этого может и подождать, во-вторых, уж в следующий раз, когда юноша будет подготовленнее, Бриллинг так нежничать не будет. Одной рукой мужчина обхватил Эраста за талию — на разгоряченной коже тут же остались алые следы от крепких пальцев, другой же рукой постарался прикрыть рот юноши, уже не стеснявшегося давать волю своим эмоциям и чувственно стонавшего под ним. Ещё не хватало им привлечь чьё-либо внимания не совсем подобающими звуками. Однако об этом он почти тут же пожалел, ибо понял, что и сам находится на грани того, чтобы сорваться и дать волю рвущимся наружу звукам. Фандорин стал мерно водить языком по пальцам Бриллинга. Когда мужчина, не ожидав такой реакции, чуть ослабил хватку, Эраст взял в рот два пальца мужчины и стал ласкать их языком, чуть прикусывая зубами мягкие подушечки пальцев. В затуманенной голове пронеслась мысль, что вряд ли кто-то в такой поздний час может их услышать, кроме разве что дежурного, поэтому особой нужды чего-то стесняться и не было. Бриллинг позволил себе простонать что-то неразборчивое, уткнувшись в макушку Эраста. Получилось это неожиданно хрипло и громко, от чего тело юноши под ним произвольно дёрнулось, в очередном приливе желания. Мужчина стал двигаться быстрее, понимая, что теперь Эраст готов принять его полностью, что теперь они могут получать удовольствие вместе, наравне, на момент став единым целым. Теперь он мог входить всей длиной, резкими хлопками ударяться своим телом об ягодицы юноши. Фандорин резко вскрикнул, почувствовав, как Бриллинг размашистыми и быстрыми движениями достиг чувствительной точки. Раз, другой. Рука мужчины, сжимавшая талию, опустилась ему на член, ноющий от возбуждения. Большего ему и не нужно было. Через пару секунд, он кончил в руку мужчины, всё ещё сжимающую возбужденный орган. После ещё нескольких толчков, он почувствовал, как его тело наполняется семенем Бриллинга. Ощущать это было одновременно до безумия приятно и странно. Всё более странно, по мере того как возбуждение начинало стихать. Бриллинг вышел из тела юноши, часть семени вылилась из его тела. Валяющиеся на полу документы давно уже были безнадежно испорчены, и не то чтобы мужчина об этом жалел. Ради такого вечера не грех было пожертвовать и большим, а перед начальством можно будет и выкрутиться. — Тебе понравилось? — шёпотом спросил Иван Францевич, оставляя лёгкий поцелуй на шее юноши. Тот в ответ коротко кивнул головой. — Больно, правда, — признался юноша. — Скоро пройдёт, — усмехнулся Бриллинг. — А лучше бы и не проходило, — разгоряченно сказал Эраст и потянулся за поцелуем. — Одевайся, пойдёшь первым. Если выйдем оба сразу подозрительно будет, дежурный и так, наверное, уши навострил. — Наверное, убраться здесь надо, — неуверенно предложил Эраст, впрочем, не горя желанием портить такой вечер уборкой. — Тебе сейчас только по полу ползать и собирать здесь всё. Иди, как-нибудь сам разберусь. Фандорин кивнул и стал впопыхах одеваться, почему-то вызвав этим улыбку у Бриллинга. Тот помог ему застегнуть пуговицы жилета и поправил воротник. — А выглядишь вполне даже аккуратно, не считая, конечно, засосов на шее. Фандорин залился привычным уже румянцем. — Доброй ночи, шеф, — тихо сказал юноша. — Доброй ночи, Эраст. Дверь за ним закрылась. С лица Бриллинга в эту ночь ещё долго не сходила улыбка.