Катехизис

      Ситуацию усугубила переписка с оставленным без встречи мужчиной. Вместо того, чтобы отправить его номер в чёрный список и больше никогда не связываться, приятели разошлись в угрозах.       — Пиши: "Асфальтоукладчиком тебя раскатают под блинчик, гнида черножопая, будешь застывающий бетон мешать своим хером, если еще хоть вякнешь в мою сторону" — Диктовал размеренно Максим, периодически ловя на себе изумленные взгляды друга.       — Такое ощущение, что ты на зоне чалишь, а не в монастыре... — хохотнул он.       — Да разве есть разница... у нас, кстати, ведь жил один мужик, из тюрьмы сбежавший. Ну он у нас так и скрывается, по-моему...ах нет, точно, он ж сгорел недавно, напился до усрачки, а проводку замкнуло и три дома сгорело, включая мой. Прикольный был мужик. Встаешь в пять утра, потому что все на службу собираются, а он там на соседнем заднем дворе припевает: "Сколько я зарезал, сколько перерезал..." и хер-рак по очередному бревну топором!       Дима никак не мог понять безразличия, с которым Максим вёл рассказ. Словно его не пугали ни заключенный, с которым он жил по соседству, ни то, что у него больше нет жилья...если бы он знал, насколько Нилов всё это ненавидел, тогда бы понял, почему иногда во время рассказа можно было увидеть даже улыбку на его лице.       — Так тебе теперь... — только было начал Дима, как друг его перебил.       — Да. Но это ничего страшного, на самом деле. Тебе надо больше переживать, ведь у тебя есть и квартира в Москве, и родители, а они тебе не звонят и ты катаешься к нам ради пары тысяч за фотосессии. От бестактности Дима уже раскрыл рот, чтобы также уколоть наглого приятеля, но не нашёл достаточно обидных и метких слов.       — А? Хотел сказать, что я сошёл с ума? — Почти угадал мысли друга Макс. — А вот и получается: у меня ничего нет, но я не на улице, и я не голоден, и меня уже сравнительно долго никто не бил до синяков, ну может быть пару раз запирали в подвале, но...у меня есть конкретная цель и план, как и этого избежать.       — Вот только не говори, что через Дениса. — Брезгливо высказался Дима.       — Да ну, нет, этот план оказался провальным.       — То есть ты серьезно когда-то думал?!       — Я не думал, я...да не важно, я о том, что вот у тебя что? Что ты хочешь? Упрекаешь меня в этом несчастном Денисе, а сам что?       — А я... Ты действительно хочешь знать? — Дима не сомневался, что Максим поймет его намерения, но после переломной ссоры с родителями никому так и не смог заставить себя открыться кому-либо из окружения.       — Я тебе каждый раз рассказываю больше, чем всё, а ты еще своими планами делиться не хочешь?       Рассказывать о жизни, которую он ждал с нетерпением с пятнадцати лет, а именно тогда впервые непринятие своего тела стремительно начало набирать обороты, Дима даже боялся. Последние годы он существовал с мыслью, что скоро этот кошмар кончится, и можно творить любое безумство, ведь потом его ждёт настоящая, его жизнь. Первыми воспоминаниями о школе в памяти осел скандал, переросший позже в регулярные издевательства всего класса. Тогда он чуть не признался перед толпой одному из первых двоечников-красавцев, что давно влюблён в него. В ответ на придирки к внешнему виду и поведению, ему хотелось кричать не оскорбления в ответ, а искреннее "потому что я люблю тебя". Дима никогда не входил в их компанию, но прислушивался к каждому разговору. Ему не интересны были занятия после школы других одноклассников, но он внимательно следил всегда, что рассказывал о своих занятиях конькобежным спортом Стас. Правда, чаще приходилось слушать двоих: одна девчонка занималась с ним в секции, и когда они вспоминали что-то вместе, она всегда смеялась подобно ржанию лошади. Кроме того, она была для своего роста слишком упитанной, и Дима всегда удивлялся: как ей удаётся есть столько, чтобы при регулярных выматывающих тренировках и подготовках к соревнованиям сохранять вечно румяные щёки, напоминающие еще и по размеру два грейпфрута. И где найти из такого материала джинсы, что она носит, потому что каждый раз, как только она садилась, они не справлялись с объемами и оголяли чуть не треть ягодиц, но не трещали по швам. Правда, её русая густая коса закрывала в такие моменты притягивающий взгляды разрез. А её грудь уже с пятого класса была не меньше третьего размера, и глаза сверкали ярко-голубым, в то время как у Димы были всего лишь серые.       Ему бы хотелось также обсуждать с ним что-то общее, но на любые попытки сблизиться в общении он получал только смешки, и хорошо, когда не доходило дело до рукоприкладства. А в тот, застрявший прочно в памяти день, он оказался один, окружённый взглядами и колкими издёвками всего класса. От рокового признания Диму спасло только появление учительницы, которая ахнула от увиденного: настенные часы были разбиты и висели на последнем гвоздике, весь мел растоптан в крошки по пролёту от двери до учительского стола, а Дима стоял, пока все моментально разбежались по своим местам, не в состоянии пошевелиться и даже вдохнуть: катившиеся градом слёзы никак не удавалось сдерживать.       — Мельниченко, тьфу ты! — Учительница прошла по белому полу к своему столу и кинула с хлопком журнал. — Я тебе говорила: заканчивай рядиться и постригись уже, я тебе говорила! Родителей в школу сегодня же!       Дима, конечно, доложил в первую очередь маме, что их с отцом снова вызывают по старому поводу в школу, и когда она спросила, сколько же уже можно, почему бы ему не прекратить так себя вести и нарываться на проблемы, он решил рассказать ей впервые, что чувствует на самом деле. Два года ему удавалось скрывать игнорирование школьных требований от мальчиков костюмов: он уходил в форме, но в раздевалке немедленно доставал купленную самостоятельно на сэкономленные карманные деньги одежду и аксессуары. Со временем выкрики "да чё ты как баба вечно" превратились для него в синоним "хорошо выглядишь". Он перестал ждать к себе спокойного отношения и краем его полномочий было не привлекать к себе излишнего внимания нежеланных людей. Но это тоже оказалось непосильной задачей, Дима не согласен был ходить в бесформенных брюках, рубашках и тем более стричься.       Его мама, чересчур мягкая и хрупкая женщина, была не в силах в чем-либо отказывать своему единственному сыну, и потому всё его детство, сама того не подозревая, превратила в золотую клетку. И тогда, когда успеваемость Димы за полгода с твёрдых четверок скатилась к постоянным натягиваниям на тройки, она не понимала причины происходящего. Материальное благополучие, полная семья, исполнение любых прихотей ребёнка — что могло предвещать катастрофу? Когда Дима высказал ей, что больше не может терпеть себя в мужском теле, у неё потемнело в глазах и упало давление настолько, что она еще полдня лежала в муках астении. Отцу она запретила выкладывать данную новость и совершенно не знала, как до него донести эту информацию. Он был человеком прямо противоположным своей жене: взамен полного обеспечения он требовал аналогичного подчинения его желаниям. Он никогда не появлялся в школе, не был готов разговаривать о чьих-то проблемах, а тем более решать их, если всё нельзя было урегулировать деньгами.       Диме нечего было просить у родителей, кроме как не мешать ему, поэтому к шестнадцати годам он дожал маму всеми изводящими способами, и она нашла ему врача, под контролем которого он тогда начал гормонотерапию. В восемнадцать, хоть они и держали от отца всё в тайне, он решил заканчивать безграничное финансирование того, что ему совершенно не нравилось, и с выдачей так называемого стартового капитала их общение с Димой прекратилось, а через некоторое время и с его мамой, потому что она совершила, по его мнению, самое страшное предательство своим молчанием и поддержкой мракобесия, вместо того, чтобы своевременно сдать сына "куда следует". "Куда следует" всё равно ждало Диму. Ему нужно было месяц провести в психдиспансере, чтобы получить медицинское заключение о необходимости смены пола.