приходи ко мне в сны

      Миша просыпается от собственных слез. Он рывком садится на кровати, чувствуя, как болезненно в груди трепыхается сердце. Рюмин чувствует, как словно могильной плитой придавило грудь. Перед собой он до сих пор отчетливо видит взгляд зеленых глаз, в котором лишь вспышкой проносится, молниеносно отзываясь в нем самом, разливаясь огнем по венам, заветное «я рядом, не бойся, мы встретимся вновь, обещаю… мой милый Миша.» Бестужев-Рюмин сглатывает, стараясь прогнать навязчивый образ из сна. — Просто кошмар, -повторяет у себя в мыслях Бестужев, стараясь убедить в этом самого себя, — ничего больше.

***

      Миша досадливо морщится, слушая замечания дирижёра. Невыносимый Стравинский абсолютно не даётся ему в своих пассажах, а у дирижёра сегодня к третьим скрипкам насмешливо-жалкое расположение духа. Репетиция оркестра заканчивается через добрых полтора часа и Миша радостно выдыхает: свободен. Теперь домой. В привычное, но уютное одиночество, в котором остывшая кружка кофе на столе, кипа партий, разбросанных по кровати, и недописанные стихи в ежедневнике. — Секундочку внимания, господа! Ускользнуть домой вы успеете! — зычный голос Николая Павловича останавливает собирающих свои вещи музыкантов. — Через три дня мы с вами должны дать несколько концертов в Московской консерватории. Конечно же будут гостиницы, но лучше подумать насчёт жилья, чтобы не было столь затратно. Все понятно? — Абсолютно, блин. — устало бурчит себе под нос Бестужев-Рюмин. Москву он терпеть не может: этот город ничего, кроме отвращения, в его душе не вызывает; да и не хотелось бы, чтобы вызывал. Мишка любит горячо только свой родной Петербург. Но так он устроен, что долго печалиться по какому-то поводу Миша не может. И лишь поэтому юноша как нельзя кстати вспоминает про крохотную однушку где-то в спальниках Москвы, подаренную когда-то ему бабушкой.

***

      В сапсане Миша занимает место около окна, в качестве соседа пристраивая рядом свою скрипку. В оркестре он близко так ни с кем и не сошёлся, так что путевое одиночество его вполне устраивало. Он раскрыл недочитанного Апостола Сергея, которого с большим трудом купил в букинистическом магазине и углубился в чтение. В последнее время тема декабристов вызывала в нем непонятное ему самому волнение. Судьба своего тёзки — горечь и сожаление, а фигура самого Сергея Муравьева-Апостола силой своей натуры притягивала, словно магнитом. — Здесь не занято? — Миша вздрагивает от раздавшегося рядом голоса и поднимает взгляд, встречаясь один на один с бездонными глазами бархатного зеленого цвета. Секунда, и он понимает: это те самые глаза из сна, тот самый глубокий голос, в котором для него, для Миши, было заключено столь много нежности и заботы. Луна по-прежнему спутник Земли, по-прежнему за окном зима и минус двенадцать, а сапсан все ближе к Москве, но маленький мирок Бестужева-Рюмина безнадежно рухнул в бездну, под аккомпонимент тишины прервавшегося дыхания и рвущегося на свободу гулкого сердца. — Нет, конечно нет! Сейчас я уберу скрипку и для вас будет место. — Миша сбивается, дрожащими пальцами обхватывает чехол и кладет к себе на колени. — Садитесь. — Благодарю, — незнакомец улыбается и садится рядом. Миша же думает о том, что он ни у кого не видел такой прекрасной улыбки. И в голове резко, болезненной пульсацией проносится, что его сосед любит порядок и аккуратность. — Господи, откуда эти сумасшедшие мысли? — произносит одними губами чуть морщась Миша, но торопливо улыбается, смотря на смущенного соседа. — Что ж… Если я стал причиной переселения вашей дамы, — он с улыбкой указывает на скрипку, то давайте знакомиться. Сергей Муравьев, журналист. — Дама не в обиде, поверьте. Михаил Бестужев-Рюмин, скрипач. — он протягивает руку для пожатия, не замечая странного болезненного блеска в глазах попутчика. — Очень рад, Миша, очень.

***

       Они разговаривают друг с другом всю дорогу, постоянно находятся новые общие темы, медленно переводят разговор из одного русла в другое. Миша почему-то думает, что знает Сережу будто бы не один год. Он не желает вспоминать, что познакомились они час назад. Мише хочется думать, что Сережа был в его жизни всегда. Они в традициях дешевых бульварных романов расстаются на вокзале. Миша записывает по просьбе Серёжи в его бордовый ежедневник свой московский адрес, чувствуя, что это их не последняя встреча. Муравьев с привычной уже улыбкой растворяется в суетливой толпе, а Бестужев чувствует, болезненную пустоту в душе. Словно бы его лишили чего-то важного. Например, части души. Снова.

***

      Первая репетиция в Большом зале консерватории проходит стремительно и беспокойно. Романов со своего оркестра спускает буквально семь потов, стараясь все произведения довести до совершенства. Ведь уже послезавтра первый концерт в этих стенах. После репетиция Миша чувствует себя абсолютно опустошенным. До квартиры он доходит на автопилоте и практически с порога падает ничком на диван. Он в ту же секунду падает в липкий и спутанный сон, неприятно обхватывающий своими лапищами тело юноши, словно в попытке удержать, прижать ближе и… Просыпается от трели дверного звонка

***

      Открыв дверь Миша чувствует, как сердце сжимается в маленький комок чистых нервов, пропускает пару ударов, заставляя пальцы рук предательски дрожать. Перед ним стоит Сережа. В черных как смоль волосах тают снежинки, а в глазах светится, обжигает задор и бесконечная радость. — Сережа… Ты? — Миша улыбается смущенно, неловко ероша собственные волосы. — Не ждал? Да я и сам не думал, просто обстоятельства оказались сильнее меня. Друг, который обещал принять меня в Москве не смог в последний момент. Поэтому… Ты не против если я поживу у тебя эту неделю? — Валяй, я знаешь… Почему-то помню, что ты очень аккуратный, Серёж. Глупость какая, я ведь тебя первый раз в поезде встретил, откуда эти воспоминания? — у Миши с губ фразы слетают молниеносно, и он зажмуривается от собственного смущения, которое накрывает его с головой. — Такое бывает, Миш, не стоит так смущаться! — Сережа хлопает его по плечу и с сумкой проходит в глубь квартиры. Миша не замечает конечно же, он слишком поглощен собственными бьющими через край эмоциями, как его новый сосед болезненно замирает, только переступив порог квартиры.

***

      — Сыграй мне… Пожалуйста. — голос хриплый и взгляд зеленоватых глаз напротив, словно поддернутых золотистой дымкой, выбивают из Миши судорожный выдох. — Сейчас? — Бестужев-Рюмин сонно трёт глаза и мгновенно перестает размешивать уже порядком остывший кофе. — А когда же? У тебя сегодня концерт, а у меня работа допоздна. Должен я услышать того, кто так благодушно делит со мной кров и пропитание, — Сережа смеётся и забавно складывает руки домиком под подбородок. — Хорошо. Я сыграю для тебя.- на удивление легко для себя самого соглашается Миша. Он достает из футляра скрипку, натирает смычок канифолью и думает, что более всего переложение двадцать четвертого ноктюрна Шопена сейчас звучит в унисон с его настроением. Миша пробует первые ноты, чуть неуверенно ведя смычком по струнам, но далее все смелеет: теперь не он извлекает мелодию, теперь скрипка поет сама, управляя рукой со смычком без Бестужева Скрипка плачет, заливается о прошедшем времени. О силе духа, о двух сломанных людях, которые находили успокоение в обществе друг друга, о обещаниях пылких и горячечных, о чувствах, что раздирали сердца обоих. Миша заканчивает игру и плавно отстраняет от скрипки смычок и смотрит на Серёжу. И пусть ему только кажется, что в его глазах застыли слезы. — Michelle, tu es incroyable, absolument incroyable, ton jeu*… — голос у Серёжи сбитый, прерывистый, а сам он словно натянутая струна. Дотронься — разорвет на части. Юноша смотрит на Муравьева и сам готов заплакать — невозможно было не почувствовать чужое тронутое сердце. Но Миша лишь неуверенно улыбается, делая вид, что не понимает ничего, не видит состояния, и лишь беззаботно отзывается: — Ух, ты! Знаешь французский? А я вот в колледже с ним совершенно был не в ладах. Но про мою игру на французском ещё никто не отзывался. Что ты сказал, кстати? — Миша отворачивается, убирая скрипку обратно в чехол, стараясь тем самым скрыть свои внезапно вспыхнувшие от слов Сергея щеки. — Ты прекрасно сыграл, Миша, а теперь с твоего позволения я побегу на работу. Опаздываю! Муравьев исчезнет из квартиры подобно вихрю, а Миша думает о том, что в который раз рядом с Сережей он ощущает себя кусочком из какой-то полноценной мозаики.

***

       Первый концерт в Москве проходит прекрасно. Миша счастлив, пьян от успеха и внутренней свободы, которая охватывает его полностью. В квартиру он добирается заполночь. Аккуратно, чтобы не разбудить Серёжу проскакивает в ванную. Умывается и переодевается в пижаму. Почему-то в Москве он мерзнет сильнее, чем в Питере, и из-за этого ему приходилось спать не только в пижаме, но и под пуховым одеялом.

***

      Ему снится рассвет. Яркий, что больно глазам. Снится высокий помост и дубовая петля над головой. Миша чувствует страх перед вечностью. Достоин ли? Но он вспоминает слова Серёжи, который успокаивал его все это время сидя за стенкой, что в Царствие Небесное первым за Спасителем вошёл раскаявшийся разбойник. Миша чувствует взгляд стоящего рядом Апостола. Стараясь скрыть слезы, он последний раз смотрит в ответ, видя в его глазах по-прежнему столько нежности, что перехватывает, трепещет где — то внутри.

***

      Миша просыпается. Рывком садится на кровати. И вспоминает все. Воспоминания поднимаются из его туманного сознания, хлещут по нему без жалости, словно плети по голой спине и шее. Бестужев-Рюмин плачет навзрыд, омывая слезами тяжелый камень на своей душе, которого впервые за долгое время он не чувствует. Словно ребенок размазывает по щекам горькие слезы, и дрожащими губами выговаривает полную фамилию, которую так давно хотелось произнести полностью:       Муравьев-Апостол.

***

      Он врывается в комнату к Сергею без стука. Рывком, в объятия заключает сонного ещё Апостола, но уже понявшего в чем дело. — Мишенька, вспомнил? — у Серёжи безнадежно дрожит голос, а руки трясущиеся, ледяные блуждают по его лицу. — Ты нашел меня. Господи, Сережа, ты меня нашел… — Миша утыкается лицом в плечо Муравьева и замирает, стараясь впитать его всем своим существом. — Нашел. И теперь никогда не потеряю.