Центр сердца

      — Что у меня сегодня по плану? — Андрей вжикнул молнией на брюках и запустил презервативом в сетчатую, будто проститутские колготки, офисную корзину для мусора. Попал. Старые баскетбольные навыки не стерлись даже годами мягкого начальницкого кресла.       Вадим ответил не сразу — все еще восстанавливал дыхание, вцепившись в столешницу. Светлые взъерошенные волосы свисали, сливаясь с полированной вишней. Вот ведь, опять отрастил.       Ну, сколько можно расслабляться? Еще пять секунд — и получит взбучку. Андрей не любит повторять. Один… два… три… четыре…       — В одиннадцать у вас встреча с инвесторами, Андрей Михайлович. В час придет Мелехов с договором. — Двигаясь чуть медленнее обычного, Вадим заправил рубашку в брюки, звякнул ремнём. Прикрыл воротником отметины от зубов на шее и принялся восстанавливать порядок среди разбежавшейся канцелярии. — В пять — УЗИ в «Центре сердца».       Андрея передернуло, будто на грудь уже брызнули склизким гелем.       — Отмени, некогда сегодня.       Вадим взглянул от протирания столешницы влажной салфеткой.       — Андрей Михайлович, боли же…       Подумаешь, боли. Если слишком глубоко не вдыхать, то почти и не чувствуется. Андрей пригладил волосы, одернул манжеты, затянул галстук. Поморщился, встретившись в зеркале с влюбленно-душащим взглядом: Вадим нависал над плечом, словно зарвавшийся ангел-хранитель. Или мать. Ну, не такая, конечно, которая бросает сына в его десятый день рождения.       Андрей демонстративно посмотрел на часы.       — Принеси мне готовые дизайны по Краснокамскому проекту. И черновик договора с Мелеховым. И кофе.       Лицо Вадима покрылось изморозью, как часто в последнее время. Он медленно кивнул и плюхнул влажные салфетки в корзину для мусора.       — Хорошо.       Андрей прошёл к креслу: улики убраны, можно приступить к работе. А нет, еще одно.       — Вадим?       Тонкие пальцы дрогнули на ручке двери. Ох, до чего красивый. У Андрея до сих пор прихватывало в паху каждый раз, как смотрел. Солнечные волосы, ореховые глаза, чуть грустная улыбка. Андрей засмотрелся. Когда он в последний раз целовал эти губы?       Взгляд Вадима вспыхнул надеждой:       — Да, Андрей Михайлович?       Андрей вдохнул — слишком глубоко.       — Подстригись.       Хлопок двери отдался за грудиной. Андрей поморщился, пережидая боль, а потом нырнул в ноутбук.

***

      Поднос робко звякнул о стеклянный столик.       — Спасибо, Вадим, — если бы Мелехов улыбнулся еще сильнее, у него выпала бы вставная челюсть. Дождавшись, пока дверь закроется, он цыкнул: — И что ты парня в секретутках мурыжишь? Такой талант гробишь. Видел я его дизайны — он же звезда. Уйдет от тебя — пожалеешь.       — Не уйдет, — усмехнулся Андрей, облизывая капучиновую пенку с губы. — Три раза грозился — а, как видишь, еще тут.       Мелехов заколдовал над своим пуэром:       — Слушай, мне сейчас как раз такой в команду нужен. Отдай мне его, а? На собеседования прет унылое говно, выбрать не из кого. А у меня проект горит.       Андрей помолчал, будто раздумывая.       — Не отдам.       — Вот ведь собственник. Я парню и место хорошее дам, и проект интересный, и зарплату такую, что закачаешься. А ты? Да тебе ж кофе и макака тренированная носить может. Чем он тебе так запал?       — Тем, что он мой. И я делаю с ним, что хочу.       — Прямо-таки что хочешь?       Андрей скользнул глазами по корзине для мусора.       — Что хочу.       Мелехов говорил еще, но Андрей уже не слушал. Нос будто снова уткнулся в светловолосую макушку, пальцы снова до синяков сжали бледные бедра, уши выхватывали хриплые вдохи. На языке, в такт движениям, стучало: «Мой. Мой. Мой…»       Боль подкралась незаметно. Хук слева, удар в подреберье, контрольный в челюсть. Кажется, Андрей даже вскрикнул, потому что Мелехов заткнулся, и выражение лица у него стало, как у испуганного тушканчика.       — Андрей, тебе надо к врачу. Такие боли не шутка.       Андрей отдышался и сел прямее.       — Пройдет.

***

      Не прошло.       Так что в полпятого, прихватив зонт-трость — погода в середине октября была неопределившимся в своей ориентации дожде-снегом — он отправился по адресу.       — Долбоебы, — сплюнул он, глядя на три пролёта обледенелых ступеней. — Неужели так сложно лестницу почистить? Тоже мне, частная клиника.       Но у «Центра сердца» явно были договоренности с соседней травматологией, потому что стоило Андрею добраться до верхней площадки, как его строгие немецкие дерби — элегантная бархатистая замша, дорогой нубук, мягчайшей выделки кожа — не выдержали битвы с русским льдом и, как когда-то Тевтонские рыцари на Чудском озере, с хрустом провалились в обжигающую мерзлоту. Андрей взвыл, подпрыгнул, завалился назад на лестницу, неуклюже махнул зонтом — и погрузился в липкую темноту.

***

      — Хм, какой восхитительный экземпляр, — сказал голос над ухом — скрипучий и шепелявый. — Ваше высочество, вы делаете поразительные успехи.       Андрей открыл глаза, но тут же сжался от физически больного яркого света. Было тепло и влажно, как в сауне. Ступни стояли на чем-то жёстком, вроде крупного песка. Кажется, он был гол — но пока жив.       — Вы думаете, советник? А по-моему, ерунда какая-то опять призвалась, — сказал голос помоложе, но такой же шепелявый. — Дай-ка я его в пыль сотру…       — Ваше высочество, время поджимает! Ну чем же этот плох? Только гляньте — какие длинные головные ноги! А брюшные еще длиннее!       — Но ни щупика, ни хоботка нет. А я хотела фамильяра с хоботком! Ваш-то вот с клешней — а этот даже без меха!       — Зато головогрудь большая! Уверяю вас, ваше высочество, он прекрасно подойдет для сегодняшнего праздника.       — Вы думаете?       — Уверен. Стоит только почистить…       Мелкие щёточки заелозили по телу, и Андрей замолотил вслепую руками, отбиваясь.       — Да вы охренели? — рявкнул он со всей мочи.       От него вмиг отстали.       Наконец-то приоткрыв глаза, Андрей попятился. Говорящие не были людьми. Больше всего они походили на огромных жирных гусениц, развалившихся на руках двух еще более замысловатых созданий, отдалённо напоминающих ящеров.       — Фу, какой невоспитанный, — сказала гусеница помоложе — зелёная в синюю крапинку. На боках у нее красовался узор в виде короны, а шепелявила она из-за мандибул, торчащих из-под верхней губы.       — Зато какой дух! Как раз для сегодняшнего представления, — сказал тот, что был постарше — блестяще-черный с салатовыми кольцами.       Андрей брякнулся в кучку пепла голым задом.       — Это, блядь, что за нахер? — голос-предатель задрожал, превращая угрозу в детское нытье.       — Ты, главное, не паникуй, иномирное существо, — назидательно сказала гусеница-принцесса. — Ты теперь мой боевой фамильяр, ясно? Будешь отстаивать мою честь на арене — не на жизнь, а на смерть. — Она пошевелила щетинками на голове — вроде как насмешливо: — Ты уж попытайся умереть не сразу.       — Да щас, — сказал Андрей, поднимаясь. — Щупики свои закати. Вы тут делайте, что хотите, а я сваливаю.       — Не уйдёшь, — принцесса злорадно потерла верхними ножками. — Ты теперь мой. Мой, ясно? Мой. Мой. Мой! Могу делать, что хочу. Ну вот например: стоять!       Андрей попробовал сделать шаг — и обледенел. Тело не слушалось. Ужас прострелил от макушки до пальцев ног. Так, наверное, больные из комы просыпаются в паралич: руки, ноги — вот они, а толку никакого.       Захотелось выть и материться. Он открыл рот…       — Молчи! — взвизгнула принцесса. Пока Андрей сражался со слипшимися губами, она подалась вперед своим мясистым телом: — Сейчас пойдёшь — и будешь драться за меня, понял? Марш на арену! Я не люблю повторять. ***       Андрей переступил голыми пятками по песку. Высокое красное солнце нещадно жгло затылок. Набедренная повязка терла в заду и свисала на бёдрах. Меч в руке был тяжелый до усрачки.       Трибуны круглой арены уже заполнились до отказа гусеницами — каждая пришла со своим фамильяром. Кого там только не было! Кажется, были даже люди, но Андрей не успел разглядеть — железные ворота напротив поднялись, и оттуда выступил его противник.       Пожалуй, его можно было идентифицировать как прямоходящего лобстера: красный горбатый панцирь, торчащие отовсюду нервно дергающиеся отростки, мощные ноги и длиннющие антенны. Одна клешня была короткой и вялой, а другая — гигантской. В ней-то он и держал меч.       — Чувак, слушай, — начал Андрей. — Тебя же тоже из твоего мира сюда выдернули, а? Ты же тоже особо драться не хочешь. Тебя дома тоже наверняка кто-то ждёт. Может, договоримся?       Ответом был громогласный приказ черно-зелёного советника, сидящего рядом с принцессой: «Атакуй!»       Лобстер выпучил черные глазки и рванул вперед. Андрей расправил плечи и поднял свой меч. Толпа сверху заулюлюкала.       Они схлестнулись, нанося удар за ударом. Андрей уворачивался, уходя из-под пудовой клешни. Один раз он смог зайти сзади и хряпнуть мечом по хитиновой броне — но оружие отскочило, выворачивая руку, и стало ясно, что нужен другой подход. Пытаясь подобраться к мягкому пузу, он пару раз огреб антеннами по спине — обожгло, как от плетки. Изловчившись, он забрался-таки снизу, вжикнул лезвием по отросткам — Лобстер захрипел и отпрянул, держась за живот.       Стараясь закрепить успех, Андрей бросился вдогонку. Добежал, зарычал, замахнулся — Лобстер отбил удар большой клешней и ударил снизу мелкой: той, что Андрей и в расчёт не брал. И вроде чуть только под ребра вошла, а боль до самого сердца пронзила. Андрей повалился на песок, извиваясь. Ну все, конец. Сходил, называется, на гребаное УЗИ.       Выпучив по-бешеному глазенки, Лобстер навис, держа меч над головой.       — Убей его! — завопил советник.       — Чувак… — прохрипел Андрей, встретившись с черным взглядом. — Чувак…       Лобстер заскрежетал зубами, завращал антеннами, задрожал клешней. Голова его покраснела, будто готовая взорваться.       — Ждут тебя, говоришь? — прохрипел он сквозь сжатые зубы. — Тогда иди.       С пол-оборота он запустил меч — в сторону трибун. Пролетев над жирными головами, лезвие воткнулось принцессе как раз между мандибулами. Трибуны завизжали.       Мир мгновенно потускнел, будто подернулся полиэтиленовой пленкой. Андрей едва различал кричащих гусениц, мельтешивших фамильяров, ящероподобных стражников, заваливающих Лобстера в песок.       Эх, жалко парня…       Миг — и Андрей сидел на нижней ступеньке обледенелой лестницы, а в руке у него лежал зонт-трость. Неужто поздно помочь Лобстеру? Ну уж нет! Андрей вскочил. Бросил последний взгляд в растворяющиеся тени чужого мира — и запустил зонт в сторону трибун, в жирное черно-зеленое тело советника.       Годы начальницкого кресла не стёрли старых баскетбольных навыков. Он попал.

***

      Вадим сидел в кресле напротив и мял уже порядком потертую бумажку. И так было ясно, что там, но Андрей все же уточнил:       — Заявление?       — Да.       — Правильно. — Андрей пригладил волосы. На сердце было легко — ни следа боли. — Слушай, я хочу предложить тебе работу — не у меня, у меня тебе нечего делать. У Мелехова. У него хороший проект, тебе будет интересно.       Вадим долго молчал.       — А ты?       Андрей глянул в ореховые глаза.       — А я буду просить тебя дать мне еще шанс. Все исправить. Начать с начала. По-честному, в открытую. — Он потер лоб ладонью. — Прости, я… я был таким говном.       — А сейчас?       Андрей грустно усмехнулся.       — А сейчас, надеюсь, стал чуть лучше. Но если пошлешь меня — я пойму. Это твое решение.       Вадим сидел, размышляя. Наконец положил бумагу на стол и поднялся. А потом наклонился вперед и прижался губами.       Страшно было даже шелохнуться, Андрей подставлялся, позволяя Вадиму рулить и задавать направление. На пассажирском сиденье было чудо как хорошо.       Отстранившись, Вадим глянул — так, как давно уже не глядел: с вызовом и ухмылкой.       — Я подумаю.