Пищевая Сода и Кока-Кола.

《Дождь стучит за окном. Вновь я задумался, Что я, кто я, почему я. Да, нет нужды в этом. Но понимание так ранит мою честь, Меня всего, как кипятком. Да, я влюбился. Но в кого же? Мне стыдно признавать, Так несправедливо! Весь мир разрушен из-за одного! Тебя, бессовестного, кто теплится в сердце. Да, в моём. Признаюсь вновь. И вновь заплачу, как девчонка. Но может быть. Так и есть? Что баба я? Да что за бред! Когда случилось?! Почему?! Остановитесь! Я прошу! Хочу сойти от чувств за борт. За борт меня, всех вас и жизни. Хочу всё прекратить. А может вновь начать... Но я подвёл всех, кто в меня верил. Я ненавижу, что случилось, Что я слабею перед тобой... Перед моей любовью.》 Союз сидел, мрачнел. Перед ним красовались бумаги. Но это для него не так важно. Как буря души в нём. И с каждым днём всё только хуже. Заветный плод, и столь же ядовитый, От того и травится Союз, от боли, Которая подарит эйфорию. Его любви плевать на мученика, хаха. Ведь ненависть — единственная преграда. Как драматично признавать, какой же он "счастливчик", Который будет горько жить и этим же страдать. А кто же стал его проблемой, К которой коммунист так трепетно течёт? Откроется очень маленькая тайна, С которой не хочет мириться Совет. Он тот, кто хочет убить, превзойти и унизить. Чей взгляд полон злости и искр азарта.

***

Пиджак на нём и яркая улыбка, Сквозь солнцезащитные очки он смотрит. Встреча взглядов. В сердце социалиста как током вновь Это боль, лёгкое покалывание, которую держит хозяин За толстым слоем безразличной ненависти, Она — отражение чужих любимых глаз. Уже как час прошёл с начала переговор. Какое проклятое и неприятное местечко. Но здесь Совет сможет лицезреть свою любовь. Главное только, чтобы тот не заметил Этих влюблённых рассеянных глаз, Которые с жадностью глотают полюбившийся образ. Весь день пробыть за скитанием и беготней В этом по своему неприятном месте — это нормальное дело. Но к вечеру, как концу всего, готовится самое яркое, Самое важное и самое чувственное. Капиталист подходит к оппоненту жизни. Его взгляд всё также презрителен и отдалён. За стеклом, скрывая прохладу утра понедельника, Эти глаза, которые манят советского, Вновь оглядели, цинично, конечно. Больше никак. Но отвлеклись на зал. Вокруг мрак. Люстра потускнела. Две фигуры,никого. Два врага с презрением на публику. С губ американца, которые хочет мять Совету, выходят слова. — Я вижу. И давно. Ты всегда на меня смотришь. (Паника кричала в Союзе, но образ суровости не сдавался. Штаты лишь подошёл поближе, но русский пятился назад. Вот и стол. Что творится...Невозмутимость не спадает с лица. Огонёк любви зажигает румянец. Неуверенность в действиях.) Что тебе надо? Союз, скажи. Язык прикусил? — Это грубость. К чем Вы пристали? Надумали всё, я пойду. Вы тратите время. И Ваше, моё. Если толком нет, Лишь угрозы и мнение, то я уйду, — много дел. (Слишком близко. Паника мечется о стены разума. Здесь холодно. Но почему-то теплеет. Но страшно. Уж очень.) Прошу, отойдите. Всё. Лучше уйду... — Постойте ж! Подождите! Ответьте мне на вопрос: Что за глазки Вы строите мне на саммитах? (На это суровый янтарь коммуниста сгорел. От стыда. Не спрятал любовь. Из-за него раскрывается постыдная тайна. Его взгляд убежал. Треск льда. Испарина. Ему не сбежать.) Да, как сейчас. Так. Ответьте. Давайте покончим быстрее. — Я уверен...Вам показалось... — Нет, не показалось! Вы всегда поедаете меня! Как бисквит. И меня напрягает. А это лишь единственный способ: спросить. Мы не звери. Так скажите. Не мучайте меня. Соберитесь. Ожидание меня убивает. — Да подождите ж! И отойдите. Не хочу я делиться этим. (Союз стыдливо отвёл взгляд. Действительно. Как же близко. Но это не смущает Запад. Он хочет знать, что творится. Он будет мучить коммуниста. Пока тот не ответит. Со стороны так странно. И непривычно.) Закроем тему. Если Вас это смущает, то простите... — Возможно... Неужели это так лично? (Хитрая ухмылка. Вновь чувство азарта. Теперь не так скучно. Он ближе. К лицу коммуниста. Но тот не бежит. Не спешит. Красные руки на широких плечах. Горячее дыхание. Его же на талии социалиста. Губы припали друг к другу. Как в недетских фантазиях коммуниста. Страстно и грубо.) Запад впивался в рот, углубляясь как можно глубже. Может, он хочет съесть сердце Совета. Но красному плевать. Его губы кусает американец. Он также отвечает. Иногда, с большим рвением. Конечно. Постанывая от постыдного возбуждения. И это не скрыть. Запад толкает. Союз спиной на столе. Поцелуй разорван. После страстного расставания с кислородом Враги вновь его охватывают в лёгкие. Они расслаблены. Дым от огонька страсти успокаивает не хуже кальяна. — Союз, вижу, ты всё же не против целоваться с мужчинами. — Нет, только с тобой. Доволен? Американец ухмыльнулся. Он приблизился к шее. — Тогда ты не против и этого следующего. Он между ног коммуниста. Навис. Горящее дыхание в шею. Туманным взглядом Союз смотрел в потолок, чувствуя стояк. Тот, который трётся о него. Между ним. Тут же боль на шее. Развратный стон выходит из рта социалиста. На коже появляются капельки крови. Они сразу слизываются. Ныне кожа советского не девственно чиста. Её хозяин отдался любви. Опасной любви. Но страсть сбивает разум. Опрометчиво. Сейчас же американские руки держат кисти, А губы вновь впиваются в кожу, оставляя темные метки. Звонок. Вибрация телефона возвращает на землю. Запад встаёт. За ними и Союз. Они отходят друг от друга. Либерал раздражённо достаёт телефон. Сомнение и стыд. Они вновь охватывают голову коммуниста. Америка закончил. Он посмотрел на партнёра. Опять этот циничный взгляд. Но он смущён. Державы покидают здание более не обронив ни слова. Теперь американец заметит взгляда его врага. Союз больше не сможет смотреть ему в глаза. Ночь не встретила его приятными снами. Лишь стыд, сомнения и ощущения. Пальцы вновь прикоснулись к метке. Он хочет верить, что его враг также неравнодушен. Утро никогда не встречает его радостью. Или он утро. Но он подавлен полностью. Опять дождь. Капли раздражали постукиванием о стекло. Он всё же жалеет о случившемся. Для одного вечера много сказано. Свист чайника. Он совсем не выспался. Спросонья пролил кипяток на ноги. Вскрик. Боль сдалась неприятным щипением. Кран с холодной водой. Мазь. Повязка. Ходить нормально нет возможности. Похоже, все встречи сегодня могут отмениться. И хорошо. Бессонная ночь удачно подпортила день. 《Что теперь? Он же меня ненавидит. Он всё это время знал. Знал, что я чувствовал. Доверия ему нет. Но чувства есть. Что делать? Я даже не смею на него смотреть. Может, он тоже любит? Нет. Он меня всё равно ненавидел. Это невозможно игнорировать. Что сделать, чтобы...он не унизил. Ненавижу. Ненавижу себя. Неужели нормально жить нельзя? Я хочу вернуть всё назад. Всё тогда. Когда мне было плевать. Нет. Всё стало только хуже! Он же способен на шантаж...》 Голова раскалывалась. Но слышится стук. Хромая, Совет идёт к двери. Вновь. Более напористый стук. Гость, возможно, думает, что хозяин не слышит. Это раздражает. Раздражают гости. Наконец. Дверь открыта. За ней Штаты. Приветствие. Он входит в квартиру Совета. Бесстыжник. Бес. Дьявол. Тот, хромая, отходит. Дверь вновь закрыта, но американцем. Его руки вновь хватают Союза за талию и приближают к себе. Но коммунист отталкивает Запад. Тот удивлён. А хромой бы упал, если бы не стена. — Привет, Совет, решил навестить. Но вижу, ты не рад мне, как раньше. (Он подошёл поближе к Союзу. Но его сверлили взглядом. Америка знает истинные чувства. Его пальцы тронули место метки. Затем другой, напоминая Совету о вечере.) — Америка. — Зови меня Аме. — Хорошо...Аме. Давай забудем. Всё что было. Это не нужно. И ты знаешь это не хуже меня. — Но зачем нам вражда? Мы и люди ведь тоже. Расслабься. Это лишнее. Вновь коснулись губами. Вновь сплелись языками. Загорался вновь жар. Гость кусал и щипал. А хозяин на ласки вновь стонал.