Кровь сердца.

Ноатак всегда был любящим и заботливым старшим братом. Таррлок мог повторять это до бесконечности, приводя в доказательства миллионы случаев, когда его защищали, укрывали, спасали, утешали и баловали. Мог, но не хотел, потому что времена менялись и брат вместе с ними. - У меня сердце кровью обливается, когда я применяю магию крови, - ворчит Таррлок, подготавливая свою сумку для очередной "охоты". Ноатак даже бровью не повёл, никак не отвлекаясь от починки своего сапога. Младший поджал губы, еще ниже опуская голову и мысленно сетуя, что он не носит чёлку. Она бы по крайней мере могла спрятать его глаза, когда снова навернутся слёзы под скулёж ни в чём не повинных животных. Для мальчика до сих пор оставалось загадкой, как отец и брат могут быть такими жестокими. Ведь сейчас они тренируются на животных, но потом-то эта боль будет терзать тела людей. - Оставь ты уже сумку в покое! - не выдержал Ноатак, когда младший во второй раз принялся перекладывать идеально уложенные вещи. Таррлок вздрогнул от резкого окрика, но на его макушку тут же легла тёплая ладонь, пахнущая выдубленной кожей. Всякий раз перед "охотой" Ноатак пытался быть более ласковым, хотя и не прятал отчуждённость во взгляде. Таррлок это почти ценил, если бы всякий раз в груди не шевелилась злоба, что брат не ведёт себе так постоянно. - Постарайся не злить отца, - попросил Ноатак, подимаясь на ноги и, чуть склонившись, заглядывая в голубые радужки брата. Таррлок хмыкнул, сбрасывая ладонь со своей головы и убирая сумку на стул, чтобы было легче достать её утром. - Я его никогда специально не злю. Если хочет причинять боль другим - пускай, а ты можешь только помочь ему! - Слушай, я имел ввиду совсем не это! - вспылил Ноатак, отбрасывая в сторону починенный сапог и сердито хватая брата за плечо. Тот только дёрнулся в сторону, всем видом показывая, что продолжать разговор не намерен. Вот только Ноатака чужие желания, похоже, волновали всё меньше. - Ты так говоришь, будто мы сейчас людей пытаем! Голубые глаза, отличающиеся лишь тем, что одни горели холодным огнём ярости, а вторые блестели дорогими каменьями. - О нет, это вы собираетесь делать в будущем! - Таррлок вывернулся из хватки брата и ладонью отбросил его руку в сторону. - Но ведь не тебя! - Ноатак схватил младшего за грудки, сильно встряхнув, но тут же остановился. Таррлок словно онемел, испуганно глядя на брата и не веря своим ушам. Ватными руками он вцепился в руки, сжимающие ворот его полушубка, беззвучно смыкая и размыкая губы, как выброшенная на берег рыба. Ноатак почувствовал, как тяжелеет в груди. Осторожно отпустив брата, он мягко завёл руки ему за спину, прижимая к себе. - Прости, я не хотел, - тихо проговорил он, всё ещё ощущая, как напряжено тело Таррлока. Это ведь такой проблемный мелкий, он ведь такой мягкий, как верхний снежок. Как можно не стирать капли крови с сердца всякий раз, когда он, весь такой наивный и миролюбивый, оказывается под ударом ярости от того, кто сам себе поклялся защищать его ещё много лет назад? - Я никогда не причиню тебе вреда, - спокойно произнёс Ноатак, с удовольствием отмечая, что брат расслабляется и уже сам обнимает его, почти до боли утыкаясь лицом в грудь. - Обещаю, ни отец, ни я никогда не применим к тебе магию крови, - голос старшего успокаивает, это Таррлок уже давно уяснил. Он не отходит от Ноатака, пользуясь редкой минутой его доброты, пока родные руки гладят его по спине, мягко проходя по лопаткам и позвоночнику, а после одна остаётся на талии, а вторая - на основании шеи. - Я старше, так что не трясись, - заканчивает Ноатак на свой новый, грубоватый манер. Правда, отпускать младшего он не спешит, просто показывает, что разговор закрыт. Сердце перестаёт затапливать грудную клетку океанами крови, дышать становится легче, пока можно, лишь слегка опустив голову, увидеть темноволосую макушку. *** Когда Ноатак применяет магию крови на Таррлоке, ему кажется, что он сейчас захлебнётся, но по-настоящему он погружается в кровавый океан, когда младший и не думает его обвинять в нарушенному обещании, в причинённой боли. Он просто отказывается его мучить, твёрдо стоя на своём даже когда отец готовится наказывать. Он отказывается переставать быть любящим старшим братом, и когда Ноатак закрывает собой Таррлока, перед глазами у него алая пелена злобы и печали. Он практически чувствует на языке металлический привкус. Это он будет помнить всю свою оставшуюся жизнь. Как и отчаянный крик с просьбой вернуться. Он вернётся, безошибочно вычислив младшего брата, который, кажется, собрал свои гены кровавого мародёра в кулак и стал нести добро, морем плескавшееся в нём с детства. Ноатаку хочется выплыть из своей кровавой глубины и окунуться в него, опустить одну руку на спину выросшего брата, другую - на основание шеи, зарыться носом в волосы, наверняка пахнущие больше городом, нежели вольными снежными равнинами. Он ненавидит себя, когда понимает, что может потерять всё, кроме Таррлока, малодушно держит его взаперти и боится показаться на глаза. Его рука болит, после того, как магия брата ушла через неё в небытие и развеялась неощутимой белой крошкой. Ноатак даже не поворачивается, когда Таррлок отвинчивает крышку бензобака и готовится пустить разряд. Он очень любит брата и слышит, как разбиваются о железный пол катера капли крови из сердца самого дорогого для него человека. По его вине. А потом... Даже крови не осталось.