Обнять ли тебя крепко, Наре?

      

Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. В. Маяковский

Наре       Прихожу в сознание. Опомнится после этой черной, глубокой, словно сон, ямы — значит перейти в другую, надуманную, ненужную. Вижу, что сцепила его влажные плечи. И не в мягком голубом отсвете — в полной темноте, в кровати.        — Остановись, не трогай меня… Не делай, хватит! — Вскрикиваю в целом урагане болезненных эпизодов прошлого и ощущений. Широко раскрытые глаза нервно ищут хоть пучок света, но тщетно. Голос проигрышно надламывается, когда я на последнем выдохе прошу: — Не надо, пожалуйста.        — Наре, я не делаю… все хорошо. — Тихий тембр постепенно отдаляется и уносит за собой своего обладателя. Свет от лампы мгновенно озаряет помещение, но от этого не становится уютнее. Гедиз отходит от меня как можно дальше. — Я ведь не они…       И в последней фразе эхом отзывается обида и растерянность. Он тяжело дышит и еле сопротивляется тому, чтобы не приблизиться, чтобы не напугать меня… собой? Это и держит его на дистанции.       Гораздо легче до того, как не ловлю на себе карих глаз. В них всего одно переживание, не более, и видя, что мне горько от смятения, Гедиз отводит голову в сторону и подает покрывало с ближайшего кресла. Как только мокрое тело окутывает мягкий материал, пробую успокоиться.       Поднимаю глаза — и Гедиз уже в одежде, более собранный, но все же ждущий моего слова — хоть звука, проронившего по случайности, единого жеста, обозначающего разрешение подсесть или утешить. По крайней мере, мне бы уже очень хотелось. Но проявив такое недоверие... смешав самое чистое, что могло создать его сердце, — с гнусностями, а прикосновения — с насилием, стоит ли надеяться вообще.       Надеяться нужно. Молчание душит меня, и страх добровольно гаснет. Я устала не говорить. Поступила с ним плохо… поступаю плохо. Я не должна была этого делать. Из-за того, что я не решила, чего хочу, меня бросало в разные стороны. А сейчас? Теперь — нет. Недавняя авария побудила переосмыслить многие самолично табуированные вещи и по-настоящему присмотреться к тому, кто ни за что не обидит меня. Не хочу, чтобы это касалось его. Но его это уже касается! Не хочу усложнять все дальше. Да и не нужно, все драмы бессмысленны, штучно устроены. Так, беседуем с ним долго, однако напрасно.        — Прекрати скрывать от меня. — Он смотрит с глубокой привязанностью, выхватывая от меня нужные слова. — Если не хочешь говорить об этом, так и скажи. Но не надо врать и говорить, что все в порядке… Отбрось и вовсе то, что ты там себе надумала, либо расскажи мне все сейчас — и покончим с этим навсегда. Скажи мне... и пусть это навсегда останется здесь. В эту ночь, в этом городе, в этих днях.       Когда он так прямо произносит все это, то не могу не представить, что он все знает. Эта воображаемая веревка на горле ослабляется, развязывается, спадает на пол…        — Как я могу это исправить? — Сижу возле него так близко, но барьер, возведенный по моей же глупости, не дает обняться.        — Не беги от меня. Тогда все наладится. — Этот его проницательный взгляд, такой понимающий, сострадающий, словно Гедизу все ясно. — Я буквально брежу тобой… Ты же знаешь, что я так ни в кого… никогда… — Он так и оставляет фразу недосказанной. — Не бросай меня. Останься уже. Я же остался.       Завтра ночью улетаем. Нужно переодеться, а точнее — одеться. Сон одолевает нас, хотя диалог не собирается заканчивать откровения между людьми, которые, невзирая ни на что, излучают неистощимые интерес и страсть по отношению к друг другу.       Вскоре мы засыпаем по разные стороны кровати, однако уже во сне мне становится тепло. В дымном полусне ворочусь, шелестя хрустящим одеялом, покамест коленом не натыкаюсь на твердый живот Гедиза. Уже обнявшись с ним во сне, я обнимаю его еще крепче сейчас, и в ответ на это он спокойно выдыхает и шепчет, как это бывает:        — Мне хорошо с тобой…       Утро проходит лениво, медленно и, на удивление, мирно. Мне непривычно такое равнодушие со стороны хозяев дома, но оно настолько понимающее, что вызывает только признательность.       После завтрака Гедиз остается говорить обо всем его интересующем с Эдгаром. Они обсуждают работу, хобби, будни… Так же говорят о новом отеле и о помощи, которая предусматривает контролирование стройки и ее ускорение в целом. Остаюсь вместе с ними. Мне интересно все об этом. Этот отель связан с будущим. И я хочу быть его частью.       Далее день скручивается в один большой моток и проходит за секунду. Подписываю заявление об увольнении — то самое, которое «не успела» подписать в Майами, — и, вероятно, официально вступаю в права содержанки. Благо, у меня достаточно своих денег, чтобы я не беспокоилась о подобном.       Гедиз возит нас туда-сюда по Лос-Анджелесу с твердым намерением закончить все дела к вечеру, и у нас правда это бы получилось, если бы не пара формальностей, которые справедливо вставляют палки в колеса спонтанно переезжающим людям. Я рада, что мне удалось отдать машину туда, откуда взяла, и договориться со знакомой — по совместительству арендодателем — о съезде через пару дней после возвращения из Турции. Гедизу удается заглянуть в дом, в обветшалую комнату, обставленную хламом из прошлого, где я нашла временное пристанище после душевной бури; где я готовилась в скором времени переметнуться на другую ветвь, словно сухой лист, сбегая и кочуя, тревожась в непокое. И все же, когда предполагаемо я обязана быть уверенной, мои чувства остаются в стороне праздника. Нет, я не хожу теперь, как призрачное изваяние, портя нам жизнь, но… совесть поддевает меня.       Гедиз такое не может не заметить… даже когда между нами хлипкая стена. Как за воздух, он впопыхах хватается либо за прогулки по набережной, либо за шоппинг, либо за еще сотню вещей, рождающих жалость о том, что между нами, как на зыбких иссохших землях, образовывается землетрясение, отнюдь не создающее океан, а проваливающее землю в пропасть. Я причина сему. А у него ничего не получается, и мы, отужинав в ресторане, едем в один из домов, где он свой, а я так или иначе остаюсь гостьей.       Моника своим приветливым нравом неосознанно отвлекает меня, когда с отрадным интересом заговаривает про мою дочь. Со вчера первые темы для нас — это Гедиз и моя жизнь с ребенком. Ей интересен мой опыт, который начался раньше, чем нужно было, а мне радостно слушать те истории, в которых Гедиз помоложе и… азартнее. Она располагает к себе своим спокойствием и умением видеть границы, и в отдельных местах я даже замечаю, что Гедиз ментально больше схож с ней, нежели с родной матерью.       Сперва я теряюсь, когда она мягко берет меня под руку и уводит в туманный, отдыхающий от жары душистый сад, где благоухает такой преизбыток цветов, какой приходится увидеть нечасто; но совсем скоро я забываюсь и на смену тревожности приходит восторг и спокойствие.       Меня словно топят в сказке. Через цветочный тоннель я прохожу в заросший закрытый сад в форме круга, и круг этот оформляют колонны, одетые в смарагдовую мантию из дикого вьющегося растения. Мостовая дорожка теряется во мху и обхватывает старый фонтан, слабо сеющий водяную паутину на свою бетонную землю. Такая первобытная дивная картина словно вышла из лесной кущи, и теперь мне действительно мерещится, что вместо пальм, песка и бетона этот город окружает настоящий лес.        — Это умопомрачительно. — Только это приходит на ум, когда я подбираю подходящее слово на английском.       Выхожу из тени к этому самому фонтану, и меня слепит сверкающее вечернее солнце. Его лучи не атакуют, но обнимают все живое мягким фокусом, будто на мои глаза одели полупрозрачную сетку или вуаль пастельно-лимонной блестящей пыльцы.        — Да, тут красиво. — Тихо смеется с меня хозяйка дома, пока я осматриваюсь и понимаю, насколько все совпадает с нашим домом в Майами и с тем местом, где мы впервые танцевали. — Но кому все это теперь нужно? Вот были времена, когда здесь жил Гедиз. Он любил здесь уединяться, хотя отнюдь не любил быть один. Тогда в этом доме было больше людей. А потом все быстро разъехались… и наступила тишина.       Я узнаю мир Гедиза с каждым днем… Нет, я не узнаю — я в нем пребываю. И да, я очень хочу быть с ним… но сама у себя все отбираю. У него тем более. И потому мои ничего не значащие посулы под дождем мало что значат. Гедиз бы сейчас сказал: «Глупая женщина…» Нет, он бы ослепительно улыбнулся и кокетливым голосом провозгласил: «Любимая женщина, зачем ты копаешься в себе, если для этого есть я?!» Но его здесь нет.       В том-то и дело, что в том, о чем я молчу, его нет.       Протягиваю руку к щекочущим пальцы струям — и по мне пробегает ток холодного и приятного чувства.        — Он общительный. — Насильственно вспыхиваю я, сыпя соль на свою же рану. Радость тонет в этом фонтане, ведь я, как это уже принято, сама себя добиваю. Не поворачиваюсь к своей собеседнице, однако по шороху листвы мне явственно видны ее изящные руки, выискивающие дикую лаванду.        — Да-да. Очень забавный. Я даже думаю, на нем все держалось, — вежливо поддерживает меня она, пока я набираю в ладони немного свежей воды.        — Еще не видела человека, который настолько рвется всех обьединить. Он всегда предпочитал свой большой родной круг, ты знаешь…       Да. Знаю. Я ему пара. Я тоже такая... я тоже та...        — Он из тех людей, кому нужна большая семья.       Вода с плеском попадает мне на лицо, и на кружевной топ, и на сатиновую голубую рубашку, и на волосы. Черт. Губы предательски надуваются, в то время как мой корпус поворачивается к женщине рядом.        — Что? — Механически переспрашиваю я, беспомощно кидая глаза то на Монику, то на свои брюки с россыпью водных следов. Такие же капли стекают к опущенному подбородку, пока я сама не привожу себя в нормальный вид: вытираю лицо, откидываю волосы назад и выравниваю спину.       «А если человек молчит о чем-то, нельзя спрашивать. У молчащего человека нож находится здесь, Наре. Каждый день пронзает его грудь. И нельзя сыпать соль на эту рану», — напоминаю это себе в который раз, но продолжаю бездействовать.        — Дорогая, все в порядке? — Она отвлекается от лаванды и мило улыбается мне. Вопрос ее был скорее приличия ради, ибо на моем лице образовывается слепок сдержанности с приподнятыми уголками губ. Хочу было ответить, но меня прерывает целеустремленный, живой шаг Гедиза.        — Наре? — Он выходит из тени, и солнце так неоднородно, переливчато играет у него то на выгоревших кончиках волос, то на бронзовой коже, что я остаюсь смотреть на него с открытым ртом. — Все хорошо у вас? — С некой беспечностью спрашивает он, при этом, приспустив свои темно-коричневые авиаторы на спинку носа, пристально косится на меня. Мы перестреливаемся парой красноречивых взглядов до тех пор, пока я не сдаюсь и с розовыми щеками отвожу голову в сторону. Сейчас и следующую минуту я, пожалуй, предпочту быть немой.        — У нас все хорошо, но мужчинам место в доме. Тут женские разговоры.        — Ах да… женские разговоры. — Коварно ухмыляясь на такой властный тон, Гедиз согласно кивает и медленно, с апломбом тянет дальше: — Не хочу показаться эгоистом, но мне кажется, женский разговор был обо мне. — И посмеявшись вместе с женщиной над очевидной правотой, он неожиданно становится серьезным и без лишних церемоний спрашивает: — Я хотел бы побыть с Наре наедине. Позволишь?        — Конечно. — Тут и Моника кажется более загадочной, более мягкой. Она спешит удалиться, не забыв хитро глянуть на меня. — Если что, кричи, ладно?       Окончательно сняв свои модные очки кончиками пальцев одной руки, Гедиз опасно смотрит ей вслед, и в его уже видных мне карих глазах танцует смех. Но тут они видят меня. И они робеют. Теряются. А Гедиз… он просто цветет.        — Как тебе здесь нравится? — Осторожно спрашивает он, не спуская с меня влюбленного взгляда. Когда он это делает… мне хочется сказать: «Не смотри на меня так». Но мне так и не удалось точно объяснить, как именно он смотрит.        — Вполне… неплохо.       В конце концов, с трудом начинаю игнорировать наше взаимное желание приблизиться к друг другу после бесконечного дня на дистанции. Но не получается. Мне хочется касаться его. Мне хочется, чтобы он касался меня. А после вчерашнего и подавно. Вчерашнее… по рукам идут отрывки с памяти, ложащиеся на загар паром и ярко-синим освещением. Этот яркий свет так же ярко отражается на моем лице. Игнорирующем, играющем наивность лице. Бросаю любую фразу, лишь бы нарушить молчание:        — Было бы замечательно, если бы ты смог летать к ним почаще.        — Только если с тобой. — Он делает шаг ко мне — отступаю назад. — Еще я подумал… сейчас же у нас с тобой начнется тяжелая дорога, смена часовых поясов, и, понятно, мы устанем, пока доберемся до Бодрума. Возможно, нам не помешала бы тихая прогулка по городу? Сейчас. — Он слегка приподнимает бровь. — Только мы. Никаких клубов…        — Вредная американская еда… — Продолжаю я.        — Горячий асфальт… — Он ступает еще шаг.        — Аллея славы… — Отступаю еще шаг.       Мне становится так удивительно легко. Как просто Гедиз это делает. Разбавляет что-то инородное, что присутствует из-за вчерашнего, чем-то новым, веселым, нормальным. Мне не хватало этого нормального. Как было бы хорошо нам, если бы так было всегда.        — И еще… — Проронив недосказанную фразу, я упираюсь о фонтан, а Гедиз, за это время сумевший подкрасться ко мне, ухватив меня за талию, одним движением прижимает к себе. И я оказываюсь в тени его враз усмехнувшегося лица.        — И еще… — Он было роняет тихий смешок, а сейчас мягко улыбается.       Сосредотачиваюсь на своих чувствах — мне тяжело улыбаться ему в ответ. По моей неволе сердце само ускоряет свое биение, а дыхание то прерывается, то делает глоток воздуха. В воздухе же запах Гедиза. Сделав справедливую попытку, пульс вновь трепыхается, ищет помощи… И, не найдя ее в который раз, будет повторять то же самое много раз.        — Ты несерьезный, Гедиз. — Дуюсь, отмахиваясь в сторону фонтана.       Но он держит.        — Я улыбаюсь не из-за того, что я несерьезен. Мне смешно, потому что я дурак рядом с тобой. Делай со мной что хочешь. — Его веки смиренно прикрыты, тело сдается, а сердце хоть и колотится с неменьшей скоростью, чем мое, но так вольно и раскованно, будто эту свободу ему подарили свыше. — Ты тоже сдайся. Расслабься, Наре. Я привык уже… Не могу не влюбляться.       Эти слегка шутливые слова он шепчет в перерывах между поцелуями. Их привкус — это духи Гедиза, роса и запах скошенной травы. И этот поцелуй такой же самоотверженный, как и слова его дарителя.        — Ты жив благодаря своей несерьезности… — Я сочувствующие сжимаю свои губы, водя пальцами по его светлым бровям. И такие хрупкие движения руки по лицу ввергает его тело в, казалось, беспамятство, расслабляя натянутые за эти дни струны.        — Мне оставаться таким? — Спрашивает он, и на замену озорству приходит полное самоотречение, направление всего внимания ко мне и моим словам.        — О, прошу, оставайся, дорогой. — Умоляю я. — Кто-то из нас должен быть в здравом уме.        — Когда я без ума влюблен в тебя, переводить стрелки жестоко.        — Как раз хотела сказать о том, что поможет убавить градус жестокости.        — Что же это?        — Я еще хочу колебаться. Мне отнюдь не приятно об этом размышлять… это пугает меня. И понятно, что оно не имеет смысла. Но из-того, что ты станешь счастливым, смысла много. Сейчас не оправдываюсь, но отношусь к тебе я не так, как мне бы того хотелось… — Криво объясняюсь, а он с уважением следит за моими словами, сдерживая смех. — Гедиз, послушай, я думаю, что мне подходит… знаешь, быть женой. Твоей. Когда-то.        — Да ладно тебе… Нет, не шути так со мной… — Сощурившись, он в раздумье пробегается по моим глазам, а потом фыркает и отводит глаза в сторону, сделав попытку улыбнуться.        — Если бы я шутила… — Вздохнув, я наклоняю голову набок. Задумываюсь и слежу за отведённым от меня лицом. Оно направлено в сторону листвы. — Было бы лучше, если бы я шутила. Знаешь, забудь. Зря я это завела. Это все еще так скептично и иллюзорно. Да, забудь.        — Подожди, я не давлю на тебя. Тебе, наверное, да, лучше так. Но мне нет, Наре… — Хмурость заполнила межбровье складкой. Скулы переливаются его настроением. Смятение опускает отрешенные глаза шаркать по тропе. Под одномоментным порывом он, теряя мечтательность, произносит: — Не говори об этом лишь оттого, что считаешь себя виноватой. Если ты серьезно… послушай, если серьезно…        — Не говорю. Я думаю об этом. Теперь я тебе обещаю. Но только думаю. О свадьбе ни слова. Тем более скорой. Ненавижу думать и говорить о свадьбах. — Мои пальцы возвращаются на его лицо, опускаются с бровей на щеки, со щек — на губы. — Мне жаль, что прошлой ночью так получилось.        — Прошлая ночь? А что было прошлой ночью? — Он пристально глядит на меня, а я готова провалиться сквозь землю. — Подожди, о чем ты?       Углядев иронию, я медленно расплываюсь в неслышном смехе и снимаю красную до ушей маску.        — Пробуем снова? — Он предлагает взять свою чуть приподнятую руку.       Без лишних дум и слов соглашаюсь. Дверь кулаками молотят доводы, почему я не должна плавиться в его руках как свеча. Но Гедиз притягивает меня к себе сильнее, таким образом вытесняя все мысли, а я, после сего нежного касания, излучая энергию, тяну его к выходу.        — Пробуем побег. Понял-принял. — Самодовольно произносит он, натягивая очки.       Вечер проходит волшебно, но спешно. Под грезы и усталость прощаемся с хозяевами дома: я особенно благодарю их за то, что относились ко мне, как родные люди, мысленно в сотый раз отмечая, что родные люди относились ко мне хуже, чем они. И все же при прощании с моим бывшим начальником он вежливым намеком выказывает надежду, что скоро это родство закрепится формально. Гедизу больше не приходится отвлекать меня — он лишь с плохо скрываемым (но все же скрываемым) удивлением смеется вместе со мной. Вместе со всеми.       Полет длинною в месяц, так казалось, проходит во сне. Гедиз проводит время больше в нервном осознанном ожидании, нежели во сне. Важно быть на связи и с работой в порте, и семьей, которая теперь ждет не его одного. Вид в иллюминаторе меняется с ночного неба на ясное утро, пасмурность густых туч или легкого дождя. К прибытию в Стамбул мы совсем никакие, но Гедиз не подает виду, стараясь изредка отвлекаться от телефона на меня. После еще одного самолета мы наконец в Мугле. Гедиз приводит меня в чувство, объясняя, что сегодня вторник, двадцать седьмое июля. Водитель Гедиза забирает наши чемоданы и мы прямой наводкой едем не домой к Гедизу, а… к дому на юге. «Там можно спокойно выспаться», — обьясняет он.       Но перед этим мужчина заблаговременно встречается с ювелиром и забирает у него какой-то сверток. На подарок кому, что ли? Он утаил бы, если... что?       От изнеможения валимся в кровать и спим без задних ног до семи вечера, пока не приходит время забирать Мелек. Покамест к коттеджу пригоняют уже знакомую мне синюю машину, вновь укладывают наши вещи, а Гедиз говорит с мамой по телефону, решаю слегка освежить лицо водой перед тем, как забрать Мелек.       Такое оживленное чувство задевает мою душу. Беспокойно щипаю себя за легкую ткань шорт, пока думаю об этой встрече. Она заметит меня. Улыбнется. Обнимет. Мне станет легче. Но потом она увидит его… И будет рада этому. Дети чувствуют, когда их любят. А Гедиз… это нечто особенное и…       И прерываюсь на телефонный звонок. Увидев надпись «Санджар», машинально закатываю глаза, бессильно вздыхая. Убедившись, что Гедиз на улице, быстро поднимаю трубку, сцепив зубы.        — Все же, как договаривались, верно? Я еду за Мелек. Она готова?        — Да, но… как поживает Гедиз? Хотелось бы его увидеть.        — Не смей, Санджар! — Повысив голос, оборачиваюсь к окну и продолжаю уже тише: — Прошу тебя, сегодня без цирков. Я хочу забрать ребенка на пару дней. И все.        — Разве я запрещаю? Я бы не смел нарушать договор, однако хотел бы увидеть Гедиза. Поэтому и звоню, чтобы предупредить: ты ее не заберешь, Дочь Посла. Пускай за ней зайдет американский любовник мамы. Правда? Ты себе так это представляла? — С нарочитой укоризненностью спрашивает он. В последнем предложении столько колючей правды, что я прищуриваюсь, отрицая мое больное настоящее в этом, казалось бы, самом красивом месяце лета. — Неприятности начались.        — Они и не заканчивались!        — Заметь, в каждой из них виновата ты сама.       Кровь стынет в моих жилах, и на лице леденеет страх. Мне кажется, будто не могу двигаться, но через пару секунд берусь за шею, закрыв глаза, и настраиваюсь на ясный рассудок. Что бы сделал Гедиз? Он бы не поддался. Значит, я продолжаю разговор:        — Ты поэтому хочешь его впутать? Хочешь манипулировать?        — Почему нет? Он изначально в этом замешан.        — Ну конечно… почему нет? У тебя есть право. Долго будешь меня мучать?        — Ты сама себя мучаешь. Гори в аду собственных сомнений.        — Это самое умное, что ты сказал за пятнадцать лет, поздравляю. Что ж, — проигрышно развожу рукой и дрожащим от подступающего сдерживаемого плача говорю: — пускай будет так.       Отключаю телефон и выхожу на улицу, закрывая на ключ вход в дом. Если бы я не спала до этого времени, то наверняка упала бы в обморок от истощения. Морального и физического. Но потом смотрю на Гедиза. Тот, кто на самом деле устал. Но ему хватает сил увидеть мое мертвенно бледное лицо и отреагировать.        — Что случилось? — Приоткрыв рот, он отрывает от себя телефон, тут же окончив разговор.        — Сон не слишком помог. — Пожимаю плечами и кидаю ему ключи. Спрашиваю мельком, изображая равнодушный вид: — Ты не мог бы зайти за Мелек?        — Ты только попроси, жизнь моя. Какие вопросы? Садись в машину. — Гедиз открывает мне дверцу, наспех сев за руль, заводит мотор и одним маневром выезжает на дорогу.       Мы мчимся по знакомому маршруту ракетой, и несмотря на скорость, он водит аккуратно и плавно. Все время еду, повернувшись к окну и облокотившись локтем об дверь. Думаю обо всем и одновременно ни о чем. А вместе с тем уже августовское солнце бросает медные оттенки на скопление турмалиновых букетов, окружающих нас со всех сторон: горы, леса, оливковые рощи. Оно ритмично прячется то за горы, то показывается яркими пучками света, заставляя меня морщиться. Гедизу это не грозит: он в очках. И по нему от слова совсем не видно, о чем он сейчас думает. Лишь иногда чувствую на себе его глаза, пока он не решается спросить:        — Тебя не радует, что нужно лишний раз видеть его, так?        — Хм, похоже на то.        — Не знаю. Что-то мне подсказывает, не только из-за этого.       С опаской смотрю на него. Но Гедиз поправляется:        — То есть я смирился с тем, что не могу больше читать твои мысли. — Мило улыбается он сам себе, стараясь разрядить обстановку. — Но в твоей голове… сейчас столько всего происходит, мне кажется.       Рассудок вновь стучит в дверь. Хоть раз сказать правду — что такого? Уже вот-вот хочу сказать ему, но в последний момент напрягаю ноги, чтобы заставить себя отвлечься и не продолжать разговор. Заместо его вступает в права мой краткосрочный покой. Незаметно заглядываюсь на Гедиза, обращая внимание на самые детали его внешнего вида и поведения: мне не помешало бы не так зацикливаться на себе. Солнечный свет обволакивает его лицо, шею и руки. Он молча едет вперед, не навязывая себя и в вышеупомянутой реплике, и в дальнейшей поездке. О чем он думает, когда проглатывает ком в горле и во все легкие втягивает воздух?       И в таком затишье машина останавливается на большой площадке перед большими деревянными воротами. Мои глаза созерцают коврик под ногами, а губы тем временем покрываются микротрещинами из-за нервных укусов. Держу себя в руках, чтобы не увидеть всю округу и особняк впереди. Однако через открытое окно машины слышится скрип ворот и я рефлективно поднимаю голову.        — Итак, да начнется шоу. — Лукаво возглашает Гедиз, не догадываясь о том, что «шоу» началось уже давно.       Он вылетает из машины, закинув очки на сидение, и расслабленно шагает к Санджару.       Рассматриваю варианты, что делать. А тем временем они останавливаются возле друг друга… Санджар делает какое-то колкое замечание, и я могу видеть, как напрягаются руки и ноги Гедиза. Он тут же парирует ответ, а затем еще один, и еще один, и еще…       В конце этого словесного фехтования он задумывается, а после смотрит на меня с озадаченностью и недоверием. Стоящий напротив человек продолжает наговаривать не то, что надо. «То, что не надо мне», — поправляю саму себя.       Сердце уходит в пятки. «Будь он проклят. Будь я проклята!» — прокручиваю эти слова в голове, волочась к апогею события.       Потому что я не могу выдержать. Я не могу сидеть здесь и наблюдать сценарий Санджара, будто это немое кино.        — Наре Эфе, мы тебя ждали. — Скорчив издевательскую гримасу, заявляет он.        — Не называй ее так! — С искрой злости выговаривает Гедиз и, не взглянув на меня, недоуменно спрашивает: — А почему она молчала тогда?        — Твоя возлюбленная здесь. Почему меня допрашиваешь? Не хочешь поговорить с ней об этом?        — Коль так хочешь поболтать, я вызову полицию и ты обсудишь с ними обязанности насчет вашей с Наре дочери.        — Она постоянно молчала. Потому и не заканчивается эта легенда чертова. Она как птица: ступишь к ней шаг — она улетит. — Санджар криво лыбится и отворачивается.        — Признаться, ваши легендарные птички начинают меня подбешивать. — Все еще колебля на весах рассудок, Гедиз закатывает глаза и проводит ладоней по лбу. — Что за чертовщина происходит… Эта легенда… все вранье.       Внимательно слежу за выражением его дополна уставшего лица из-за, как виделось, без исключения всех людей — и такая внезапная перемена в доселе не сдающемся ни при каких обстоятельствах Гедизе вызывает во мне странные, новые впечатления, которые лишь усиливают сожаления в связи со всем, что уже было начато. Через мгновение этой его отрешенности и след простывает, но осадок на моем и, может, его духе остается. Нет! Я ни в чем не повинна и не сожалею. Я хочу быть с ним.        — Я тоже так говорил. Ты поверил в сказки, которые она тебе рассказывает.        — Потому что я верю ей, а не лжи людей, которые ей причиняют боль, очевидно.        — А тебе кто причинил боль? Ты веришь лжи людей, которые причиняют боль тебе?        — Хватит уже, Сандж-ж-жар! Оставь ее в покое! — Гедиз словно взрывается: толкает Санджара в грудь и грубо хватает за ткань рубашки.       Все сказанные слова пролетают в отдаленном от меня направлении, эхом звучат в ушах ровно до тех пор, пока я не врезаюсь в одну ясную мысль, как волны об камни, и разбиваюсь, поддавшись влиянию, и таю пеной, и испаряюсь: «Мне надо сбежать отсюда, надо куда-то спрятаться от этого!..»        — Гедиз! Посмотри, до чего ты меня сейчас… — Но запинаюсь, когда налитые солнцем карие глаза выжигаются до каленого кроваво-красного оттенка.       Золотой блеск заката падает на его щеки и переливается под сжатием челюсти. Его плечи агрессивно двигаются то вверх, то вниз, а когда он говорит, голос его схож с вихрями в пустыне. Все вокруг горит, он словно душит жгучим колючим песком, алой лавой и жарой. Пожалуй, эмоционально и физически тяжелые дни добивают его, что вполне закономерно, потому что каким бы терпеливым он ни был, есть некоторые границы, переступив которые человек срывается. А Гедиз срывается, ибо это в его характере. Добрый, чувствительный, жизнерадостный. Вспыльчивый, исступленно резкий, темпераментный?        — Я б убил тебя, но терплю из последних сил, парень. Мне так интересно смотреть, как она это делает. Ты на себя в зеркало глядел? Будто с бойни сбежал. Но тебе это нравится, правда? Убивать себя ее руками. Ага, угадал? — Твердит быстрым грубым шепотом Санджар, зарываясь прямо в глаза Гедиза, и, похоже угадывая его больную точку.        — Гедиз, умоляю, отпусти его. — Наспех прошу я, лихорадочно раскрыв глаза. — Санджар, мы просто спокойно уедем. Дай нам уйти. Гедиз, правда, тебе не нужно ни знать, ни видеть…        — Правильно, Гедиз Бэй, тебе не нужно знать.       Они стоят так еще пару секунд, после чего, враз успокоившись, Гедиз все же отцепляет мертвую хватку и покорно отходит назад, удрученно втупившись в асфальт; а я могу лишь отмахнуться и отойти на определенное расстояние, зарыв руки в волосы. Пока я, пребывая в невеселых раздумьях, среди которых прилично выделяется мысль: «Я хочу, чтобы это закончилось», — звучание которой отрезвляюще холодит разум, на фоне слышу знакомые голоса и в конечном счете концентрируюсь на них.        — Не будет вам тут покоя. Не из-за меня. Люд осудит вас… ее.        — Оставь девушку в покое. Пусти забрать дочку. Не хочу дальше слушать этот бред. — Молвит Гедиз и смотрит на меня так, словно подает зеленый флаг.       Ухватив момент перемирия, прохожу мимо двух огней, попутно взглянув на Гедиза. Теплый ветер раздувает пряди моих волос по лицу, а сам развеивается в направлении стоящего рядом мужчины. Он уже тлеет. Испепеляется после ярости. Слабо киваю ему, а он с внутренним покоем вбирает носом запах местного ветра с примесью моего парфюма. Его зажмуренные глаза нежно провожают меня дальше. И я иду дальше, но врезаюсь в ненавистное лицо разбитым взглядом. Понятно, что все это лишь для того, чтобы сделать мне хуже. Будто это «хуже» не имеет дна. Я с ненавистью выпаливаю:        — У меня нет ни одного слова, чтобы сказать тебе… Даже не смотри на меня.       Они прилетели в Америку — и во что превращается это лето! Большие камни по одному давят на раненую спину, но их невозможно скинуть. И никак нельзя уже остановить. Остается идти, чтобы в итоге упасть. Главное, чтобы не упал Гедиз. Это главное…       Захожу в дом с такой осторожностью, будто это склеп. Этот удушающий, тошный запах, тесные стены и знакомые лица. Встретившись с одним, я ошарашено ищу, за что бы ухватиться глазам, лишь бы не смотреть в него.        — Извините, я только забираю дочь. Разговаривать ни с кем из вас не хочу. Дайте мне уже уйти!       Наконец нахожу нужную комнату и врываюсь в нее. Мелек умиротворенно складывает оставшиеся вещи в пустое отделение. И первое, что она спрашивает, — это: «А Гедиз здесь?» Радость управляет ее действиями. Она задерживает дыхание, заправляя распущенные волосы за уши. Но так же быстро опустившись на землю, как и обрадовавшись, она старается не сдавать мне свое предвкушение. Мелек пожимает плечами, налепив на себя спокойный вид, и отвечает, что ей нужно закончить со сборами и попрощаться со всеми.       С выходом на воздух улыбка растворяется сама собой. Делаю глубокий вдох, а на выдохе заостряю внимание на Гедизе. Он там, у ворот, мрачно стреляет глазами на Санджара, пока последний не делает большой шаг навстречу ко мне. Гедиз резко хватает его за руку, сдавливая в нужном усилии. Мне отчетливо видно, как он оскаливается, от чего носогубная складка выделяется сильнее. Наполненная злобой ухмылка вскоре показывает белые зубы, а острый взгляд не теряет и грамм пощады.       «Стой», — разбираю я победный приказ Гедиза.       Он говорит пару слов, из-за которых Санджар синеет от гнева и уходит в моем направлении, в сторону дома, даже не обратив на меня внимания. Смотрю, как Мелек самостоятельно несет свой битком набитый рюкзак и, обнявшись с отцом, бежит ко мне.        — Я готова к приключениям! А мы будем… — Ее слова прерываются по одной особенной причине. — Гедиз!       Она оставляет сумку при мне и бежит к воротам, где ее ждет расцветающий в улыбке Гедиз. Смятение и счастье одолевают прошлую ненависть — он краснеет и смущенно улыбается. Иду к ним, пытаясь скрыть плескающуюся в океане радости излишнюю энергию. Это могут быть они. Можем быть мы.       Едва они обнимаются, мне на память приходит одна похожая картина. Вдумываюсь в прошлое, но вскоре меня отвлекает голос Гедиза.        — Привет, малышка. — Забавно произносит он, стоя на коленях. Он мимолетом смотрит на меня, красноречиво кивая. — Едем ко мне? Ты не голодная, наверно? Домашние тебя просто так ко мне не отпустят.        — Я поем у тебя, — говорит она, с утешением положив свои руки на его плечи и с проницательностью уловив смешинку в его голосе, — чтобы не расстраивать.        — Ты посмотри на нее… — Не спуская с Мелек глаз, он поднимается с колен и берет ее за руку. — Я не видел тебя только два месяца. Куда же ты растешь, девочка?        — Дети в моем возрасте растут быстро. — Умно, но в то же время снисходительно отвечает Мелек. — Особенно летом. Правда, Гедиз?        — О-о… это так… — Соглашается Гедиз и берет во вторую руку ее чемодан, приглашая меня подмигиванием присоединиться к ним. — Тогда позвольте немного освежить ваше лето, принцесса. У меня есть, чем вас удивить.        — Я принимаю ваше приглашение. — Робко отвечает Мелек, с любопытством оглядываясь то на Гедиза, то на меня.       Делаю как велено. Быстро, чтобы не нарушить идиллию, врываюсь в их дуэт и тут же ухожу в себя, прочувствовав этот новый момент. Гедиз открывает нам дверь, и мы едем… домой?       Камни на обочинах и пыльные подсохшие листья остывают в вечерней прохладе после палящего солнца. Песок иной раз прокатывается треском по бамперу, радио шипит на лесистых местностях, шуршание и хихиканье на задних сидениях из-за меня и Мелек образуют во мне новый слой предвкушения. Особенно тогда, когда мужчина за рулем подает свой чуть осипший голос:        — Мама, везу твою невестку, — Вполоборота его плечо направляется к нам, — и еще фисташку. Будем через двадцать минут.       Вот черт… Я не ожидала, что мы будем так просто об этом говорить. Вместе с тем я не невестка ему вовсе — и это хорошо, я уверена. Хорошо ли? Точно уверена? Мне хочется избежать вопросов и взглядов Мелек, заодно гадая, как я буду избегать вопросов и взглядов его… семейки, которая, бесспорно, не очень-то меня жалует здесь… и возле их холостяка на выданье. Невольно кошусь на этого женишка на рулем машины и ухмыляюсь. Его руки и шея с этого ракурса видятся не менее привлекательными, чем когда-либо еще. Меня отвлекает голос дочери:        — Это я. — Мелек смотрит на меня недоуменными большими зелеными глазами, и я копирую выражение ее лица. Она застенчиво подползает к моему уху: — А невестка?.. Невестка кто, мама?       Мешкаясь, зарываюсь рукой в волосы. Но ведь это такой простой вопрос — и здесь может быть одинаково простой ответ… Гедиз оживленно поворачивает голову к нам, когда пропускает пешеходов в деревне, по всей видимости, понял передрягу на задних сидениях.        — Э-э, Мелек, видишь ли… — Хитро прищурив глаза, он снимает очки и произносит, не проронив ни капли неловкости или робости: — Я люблю твою маму, поэтому вы и едете сейчас не в гости, а к себе домой. Оттого не стесняйся, тем более особняк ты знаешь как свои пять пальцев.       Гедиз уверенно продолжает движение, а мы с Мелек озадаченно открываем рот: она, чтобы задать миллион вопросов и совершить открытие века — но при моем нежном касании все равно негласно соглашается перенести важную беседу до более правильного времени, смутившись и затихнувши, переваривая совершенно для нее нереальную информацию, — а я, потому что изумлена тем, что случившееся открытие в моем сердце впрямь простое и естественное.       По приезду расположившуюся среди тени сосновых деревьев машину окружают дворецкие из дома, которые один за другим выгружают чемоданы, но как только за дверью показываются те, кто Гедизу приходятся семьей, я начинаю нервничать.       Среди этой горной местности свежесть ушедшего дня ощущается контрастнее, а запах смолы хвои после жары разбрасывает совершенно непохожий на другие страны вкус лета. В особенных, грязно-желтых сумерках, вступающих в негармоничный синтез с серо-голубой мглой, пространство напаивается такими же призрачными лунно-янтарными тенями.        — Знаешь что? — Поспешно семеню назад, однако меня уже успели окружить мои напарники с двух сторон, которые предусмотрительно держат меня за руки. — Не смогу, по-моему.        — По-моему, ты уже отлично справляешься, Наре. Видела бы ты себя со стороны сейчас. — Еще тише шепчет мне на ухо Гедиз, в конце неоднозначно подмигнув. Имитируя гневные сетования своей матери, он говорит: — О, мама, добрый вечер. Совсем не жалею вас! То Португалия, то США. Где же ваши нервы?        — Гедиз! Разве так встречают старших?        — Пусть Аллах пошлет вам долгих лет жизни.       Он почтительно пригибается перед ней, целует маленькую по сравнении с его руку, а после прикладывает ее ко лбу. Гедиз горячо обнимает свою мать, перекидываясь с ней мягкими вопросами, после которых терпеливо смеется. Мечтательно застываю в этом моменте, уже и позабыв о том отрешенном мужском голосе и усталых глазах, и лишь спустя какое-то время перевожу внимание на стоящую у двери строгую сестру, окидывающую меня, как мне кажется, недоброжелательным взглядом.        — Сынок, а что с твоим лицом?       Рефика, начисто выбитая из колеи увиденным, рассматривает раны на блестящей грубой коже — блекло-болотного оттенка гематомы и незначительные скопления заживающих рваных ссадин, не делающих чести ни мне, ни их владельцу, хоть они и несколько меркнут ввиду мази, которую я из-под земли достала, и, кроме того, сильно выраженного оливкового загара: он не особо прибегал к солнцезащитным кремам и ношению головных уборов на солнцепеке.        — Да ладно, мама, пара царапин да синяков. К тому же заживших. Упал после того мероприятия в Майами по пьяни.        — Брат, что ты с собой сделал? — Но Мюге резко тормозит, когда свет ярче падает на его лицо, и оно аж пышет здоровым румянцем, а все присутствующие озаряются влюбленным блеском в темных глазах. — Я уже видела эту болезнь у него. Симптомы те же. Да у тебя рецидив, Гедиз.        — Н-да, хроническое, к сожалению. Но от такого лечить — грех совершить, сестра, знаешь ли.        — Не могу понять, как такое возможно… Такой отдохнувший, словно два месяца не работал, а отдыхал.        — Я и вправду там немножко отдыхал. — Мужчина наклоняется к очарованному им ребенку, и с умиленной улыбкой, к тому же без тени смущения провозглашает: — С твоей мамой. Завтра и ты с нами отдохнешь.       Мои выпученные глаза снуют в поисках точки опоры где-то далеко в горах, и признаться, я бы хотела оказаться где-то в том радиусе сейчас — от шока и неловкости, захлестнувших меня, я не могу взять себя руки. А причина тому — Гедиз, который вдруг страх потерял и то ли по нахлынувшей простоте душевной, то ли по дури решил забыть, где мы и с кем.       Я с ним завтра в люди не выйду… Клянусь, не выйду… Но в течении подобных обещаний почему-то прикусываю язык.        — Так хочу! — Мелек краснеет от всей новизны событий и отдаленно дотягивающегося до нее факта, что Гедиз, этот красивый, веселый, никогда не злой и не грубый человек любит ее маму. Правда, любит в ее простом, неискушенном и детском понимании, не до конца различающего дружбу и любовь.       Перекидываюсь с ногу на ногу, поправляя удобный и уютный наряд для самолета, и жалею, что не переоделась заранее. Это сожаление выражается и на моем лице: я кусаю губу и поправляю обычную хлопковую футболку, а позже и запутанные, хаотично закудрявившиеся локоны. Робко киваю ей, тем самым здороваясь, и тут же хватаюсь за палку помощи Мелек. Она не выглядит смущенной и уж тем более не выглядит лишней, будто слова Гедиза превратились для нее в твердую действительность, и она обрела еще один дом.       Мелек празднично ластится к сестре Мюге и матери Гедиза, а они щедро одаривают ее любовью, пока я стою в отшельничестве и даже не готовлюсь к такому приему, какой испытывают мои два спутника.        — Ну иди, негодник, к сестре. В Америке маме звонил чаще, чем мне. Совсем не…        — …не жалею! Иди, сестра, и твою руку поцелую. — Задорно восклицает Гедиз, переглядываясь с Мелек, и так же по-родному обнимает Мюге.       Из памяти еще не стерлись кадры из экспонированной пленки, когда я была здесь в прошлый раз. Это еще одна причина, по которой моя скованность схватывает мое положение в одной нелепой стойке. По-моему, я никогда не вольюсь в такую здоровую атмосферу, которую я рассматриваю с полуулыбкой в свете тусклого фонаря. Разве оно может происходить так… просто и задушевно? Скрючив пальцы, вновь тянусь к волосам, чуть повернув корпус в сторону и задерживая взор на уходящей вниз дороге.       Как для улья чужды тишь и застой, так и для меня меня вдруг становится неестественной относительная тишина. До этого не понимала, почему мы не могли просто поспать здесь, но теперь, кажется, понимаю. И мягкие пальцы на талии… жаркое и привычное дыхание под ухом. Гедиз переходит на мою сторону, представительно встав возле меня, и, клянусь, я могу почувствовать его широкую, но застенчивую улыбку.       Слишком необычное и дикое для меня состояние — стоять вместе с тем, в кого я влюблена, ловя на себе взгляды Мелек, примостившуюся возле Мюге и мамы Гедиза, которая выглядит прекрасно в свободном воздушном платье, переливающемся сиреневым опалом на свету.        — Добрый вечер, госпожа Рефика. — Как сирота, тихо щебечу я, теснее примкнув к Гедизу, словно ища, за что спрятаться, пока меня осматривает пара решительных глаз. Мне безумно неловко. — Спасибо, что разрешили погостить.       Мой взгляд выражает всю глубину того понимания, каким сейчас мы обмениваемся с его мамой. Теперь, с глазу на глаз, мы осознаем, что Гедиз забрал меня к себе и я пошла за ним. Что-то новое мелькнуло в ней: теперь она смотрит на меня иначе, чем когда я была ничьей или невестой Санджара.       Уже продумываю, что сегодня нужно пережить один ужин, а дальше уже справлюсь. Я привыкну. Привыкну так, как привыкала к плохому отношению в других семьях. Напряжение дойдет высшей точки и потом я напросто перестану его чувствовать, якобы так и должно было быть.        — Возможно, мы задержались, когда забирали Мелек, прошу прощения, — дабы разбавить накал — колотящийся только во мне, а не в ситуации, как видится сначала — решаю болтать, что на ум первое взбредет. — И…       Не успев как следует очнуться, мои нижние ресницы уже справляются с вдруг нахлынувшим слабым потоком слез, а Гедиз испаряется, забрав с собой приятную опору — руку с талии. Оглядываюсь на него, а он лишь восторгаясь снизошедшим на него счастьем, ласково смотрит на нас. Сознание вникает в происходящее: его мама сердечно, будто я ее родная дочь, и крепко обнимает меня, нежно покачиваясь со мной. Мои широко открытые глаза, удивляясь, что это не сон, бегают по белокурой кудрявой голове, а нос вдыхает такой непохожий ни на что родной запах духов и только что приготовленной еды. Будто она все время следила за приготовлением ужина на кухне, чтобы все было идеально.        — И, дочка, значит, это ты та самая невестка? — Рефика растроганно смеется, поглаживая меня по худой спине.        — Да, так и есть, — осмеливаюсь в ответ обнять ее, взволнованно улыбнувшись.        — Разве так можно, девочка? — С родительской строгостью проговаривает она. — Стоишь здесь как неродная. Ты не можешь себе представить, как мы рады вам. — Женщина гладит меня по щекам так же бережно, как только что мою дочь. — Ты красавица.       Вспомнив, что мне следует поцеловать ее руку так, как делал это Гедиз, проделываю то же самое, позже уважительно прикладывая морщинистую и ухоженную руку ко лбу, а мама Гедиза, соотвественно, бережно целует меня в лоб.        — Не зря же я за красотой летел одиннадцать тысяч километров. — Отзывается в стороне Гедиз, мысленно пуская фейерверки и закатывая миллиард праздников по всей Турции. — Эти две девочки не на улице нашлись. Импортные.        — Ах, какой кошмар. Они не товар, Гедиз! — Ругает его мать.        — Но-о ведь Мелек нравится! Смотри, как смеется.        — Хватит оправдываться. Где твоя вежливость?! — Спохватившись, Рефика на секунду задумывается, повелевая всем оставаться на месте. — Гедиз, отведи девочек в комнату, пусть освоятся, приведут себя в порядок… и спускайтесь в сад ужинать. И еще, Наре, — она берет мои руки в свои, задерживая на месте, — никаких «погостить». Ты здесь дома. Гедиз просто забыл про манеры в Америке. Добро пожаловать.       Подставляю под ситуацию мнение Гедиза в Майами: «Мюге не желает нам зла. Уверен, она будет счастлива. Все будут счастливы». Гм, так-то оно так. Пока что все худо-бедно, но идет по маслу. Гм, может, без «худо-бедно». Худая и бедная здесь только я и моя слетевшая с орбиты психика, которая беспричинно снедает все вокруг.        — Я ей говорил! — Оправдывается самый настоящий из всех сыновьев негодяй, пока сестра толкает его в спину, заставляя идти.       Мы буквально залетаем в ту самую комнату, где некогда Гедиз принял меня с дочерью у себя дома и укрыл от урагана снаружи. Необычность самого момента — момента, в котором я осознаю, что нахожусь в той самой комнате, чуть теряется по причине крайней измотанности перелетами, поездками и насыщенностью событиями, припоминание которых я предпочитаю пресекать в корне. Но игнорирование их говорит мало хорошего об отношениях между людьми.       Мелек сразу довольно шествует с приятными ей женщинами в сад, не церемонясь и не дожидаясь меня с Гедизом вернее не по своей воле, но по воле госпожи Рефики. Быстро ополаскиваюсь в душе — насколько это возможно после долгого путешествия — и уже свежая и румяная после исцеляющего пара привожу себя в порядок. Сейчас я в той ванной, где когда-то репетировала, как буду надувать Гедиза на евро, так что привычность обстановки успокаивает неистовствующие нервы. Отражение в зеркале с недавних пор начало меня радовать — нужды даже в легком макияже, по моему мнению, нет. Вместо этого, дабы не тратить драгоценное время на коротания его в излишних прихорашиваниях, наскоро надеваю одну из нарядных тряпок, что первыми лежали в стопке одежды в чемодане — выходное, с невесомой, мерцающей там и тут ткани платье. Это, кажись, не надевала еще. Роскошное и нежное платье бледно-песочного цвета, принесенное мне Гедизом в очередной дар.       В спешке собираясь и спускаясь вниз, даже не думаю, что могла бы произвести блестящее первое впечатление, похлопотав над своим внешним видом на пятнадцать минут дольше, но глупые беспокойства улетучиваются, как только я ступаю на веранду, завидев всю чету в полном сборе. Если Гедиз оказался быстрее меня, значит, идея поторопиться была действительно удачной. Не хватало еще заставлять себя ждать в первый (семейный?..) ужин.       Так, между прочим, ненароком поймав себя в отражении стеклянного выхода во двор, отмечаю, что видок у меня… экстравагантный. Непослушные кудрявые волосы откинуты назад, чтобы не мешали и не прятали нескромное одеяние. Топ платья обвивает шею накрест, скрывая только бюст, голый живот опасно показывается у основания юбки, которая свободным поясом, точно кобра, обвивает талию, спускаясь ниже к самым лодыжкам, но выставляет глубокий разрез на бедре. Наряд был абсолютно свободным, не таящим тело, а демонстрирующим его изгибы, оголяя женственные формы во всем своем непринужденном природном виде. Это несомненно был тот самый западный вкус Гедиза, не знающий даже самых строгих из всех культур и фривольно вышедший, на первый взгляд, из самой знойной пустыни, где на начальном этапе бытия человечества пески одевали богинь в текучие прозрачные мантии. Раскованный, наивный, естественный. Как и мы с Гедизом, налегке вернувшиеся из дерзкой Америки, запамятовав о том, что в глубинке Бодрума напрочь не тот лад.       Но в секунду, когда все взоры обращены на меня, об этом думать уже поздно. Вздрогнув от воспоминания о себе в роли невестки другого дома, я здорово пугаюсь, осознав, что в этом городе мною по-всякому помыкали и угнетали как мышь, а все облачения были плотные, серые, однообразные — все противоположности яркости моей теперешней жизни. В Америке я свыклась с расслабленностью одежд, современными взглядами и прочим. Свыклась с тем, что меня боготворят. Семья Гедиза хоть из светской ветки общества, однако какие-то базовые нормы порядка все-таки въелись в их быт.       Стыд вгоняет лицо в ставшие родные для меня краски, но я отчаянно пытаюсь не подавать виду, подняв подбородок выше. Улыбнувшись всем, по радушному приглашению матери Гедиза сажусь за что ни на есть праздничную трапезу, возрадовавшись, что стол поможет прикрыть мою чрезмерную для этих мест наготу. Гордость взыграла в сердце, упрекая: «Будь это любые другие люди, я бы и думать об этом забыла, а стыдиться тем более». Но делать нечего, придётся ей мириться с этой страшной участью.        — Все равно молодец, давно нужно было вмешаться. Это нормально, так ведь? — Мюге, продолжая беседу с братом, задумалась, ожидая ответа. — Гедиз?.. Уф, он же спит!       Гедиз и вправду не встречает меня глазами вместе с остальными, потому что, оперев щеку на ладонь, прикрыл глаза в полудреме, чем вызывает смех Мелек. Ей изменения в наших жизнях кажутся настолько диковинными, что будоражат травяной оттенок радужки глаза и этим затемняют его до неграненого турмалина. Потенциальная свекровь недобро ворчит на Мюге, которая, к слову, смотрит на меня абсолютно нейтрально с самой явки на выстеленном крупным камнем пути.        — Не трогай его, после такой тяжелой дороги спать сутками будет.        — К счастью, мне удалось поспать немного, но с дороги сил нет от слова совсем. И — увы и ах, Мюге, — усталость моя знатно проигрывает скуке. Не желаешь поговорить о работенке позже… хм, завтра, к примеру? Я должен заявиться в порт, но сестричка может это сделать вместо меня, я буду только… — С неким напущенным на себя озорством бурчит он, пока не запинается, завидев меня по другую сторону от себя. — Вау… Наре. Это… божественно. Очень. — Восхищение вопреки сонливости играет на нем влюбленную мелодию, которая машинально перебивает плавную турецкую песню чуть поодаль от нас. А песня, развеиваясь от колонок, привносит в слегка накаленную обстановку неповторимый уют и покой.       Гедиз прокомментировал мою наружность словно для себя, одобряя собственный выбор. Только не понятно одно: выбор женщины или платья? Матушка не слишком разделяет взглядов своего любимого сына, ибо, вероятно, что неловкая атмосфера, царящая за ужином, подтрунивает обратиться еще и к откровенному виду будущей невестки, хотя, признаться, уж никак не есть он настолько порочен, чтобы напрягать и без того взопревшую от ухаживаний хозяйку особняка.        — Да, хорошо выглядишь, Наре. Отпуск в Майами дает о себе знать. — Мюге многозначительно качает головой и резко откидывается на спинку стула.        — Ну, я бы сказала, здесь нечто иное… Любовь, может? — Смело парирую ей, звучно возложив на стол локти и сцепив пальцы рук в ключе.       Если перед госпожой Рефикой я еще могла растеряться, то Мюге отчего-то не стала поводом спрятаться и закрыться в себе. Напротив, я назло хотела заявить ей, что ее брат и я можем быть счастливы. Не знаю, что за игру ведет Гедиз, но я больше не собираюсь округлять глаза и следить за его вальяжностью. Это было не более мятежа заносчивости, однако что я могу поделать, когда с ходу ощущаю себя в клетке? Даже присутствие старшей женщины и дочери не удержало меня от такого невинного порыва дерзости.        — М-м, да, как же ты права!       Гедиз быстро и просто, ибо делал это уже тысячу раз, целует тыльную сторону моей руки и не упускает шанса еще раз залюбоваться на фигуру, обнятую платьем. Нежданно его бессовестные пальцы решают отдохнуть на моем запястье, спрятанным под столом, и я медленно моргаю от контраста теплых мужских рук и гусиной от свежести кожи. Еле обвив его руку своей, что тотчас вызывает в нем довольный вздох, легко смахиваю ее и сплетаю наши пальцы уже на весу, ластясь к обладателю теплых и сильных рук, а потом нещадно отбрасываю их; но Гедиз не теряется, хоть и разочарованно закатывает глаза: вслед этому он делает вид, что поправляет мою серьгу, путанную в волосах, и тише шепота молвит:        — Умница. Но не дразни так. Туго и без того.        — Почему?        — Лучше не знать. Хотя бы не за столом.       Отвечаю ему недоверчивым взглядом с тенью вопроса, на что он цинично флиртует, подмигнув мне, а после и Мелек, которая проделала то же самое ему в ответ. Откровенно говоря, почти паточные слова возымели свое и остротой огрели мне нутро маревом приятного волнения. Но виду не подам — не дождется.        — Девочка, давай принесу тебе закутаться во что-нибудь… — Рефика деликатно обращается ко мне, немного поджав губы. — Прохладно в Мугле, да еще и среди леса. Вы, дети, привыкли к теплому Майами. — Естественная двузначность ее слов, после которых она тут же подозвала одну из домработниц и попросила принести шаль из дома, отзывается в Гедизе почти детским недоумением.        — Тебе холодно, Наре? — Участливо спрашивает меня он, положив руку на оголенное колено. Сам он был одет на американский манер темную объемную толстовку, под которой пряталась чистая белоснежная футболка, и спортивные шорты, что делало его донельзя домашним и комфортным, что ли. — Отдам тебе свою кофту, хочешь?        — Ах, нет, не стоит, накидки вполне хватит, безусловно. Что-то не подумала, что организму нужно время перестроиться на здешнюю температуру.       «И голове — на местные приличия», — подытоживаю молча я. Не исключаю факт, что всем плевать и фантазия сама додумывает картину, но даже если не так, — не думаю, что меня надолго хватит. Мириться ни с чем намерена.       Беседа, так и не начавшись, окончательно осаждается на дно, не желая разливаться подобно бодрящему весеннему ручейку в сжатой до невозможности сфере. Повисает неудобное для всех молчание. Впрочем, оно так и перерывается Гедизом и Мелек, мирно и благодушно ужиная параллелями от моего экватора, где вторая уже приближается к финишной прямой и готовится покинуть двор по причине отхода ко сну, а первый с удовольствием поедает вкуснейшие на вид блюда турецкой кухни и, пользуясь случаем, вместе со своей мамой накладывает мне в тарелку различные пестрящие красками и ароматами вкусности, от которых, честно говоря, у меня прямо слюнки текут. Это ведь далеко не та злосчастная доставка еды в Америке, которой я старательно травила своего возлюбленного, как бы он не изворачивался доказать мне романтику в нашем скудном питании.       Яства на время заглушают игру в молчанку, потому что женщина, сетуя на нашу худобу, не унималась и заботливо окутывает меня, Гедиза и Мелек вниманием.        — Исхудали там… Еще поставлю.        — Чур, я пас, — Мелек победно поднимает руки, наконец покончив с ужином, и активно махает головой.        — В тарелку уже не вмещается. — Гедиз переглядывается с ребенком рядом, и моя девочка выдает ему задорную ухмылку.        — А ты доешь — еще наложу, не переживай. Надо попросить еще вот этого…и вот этого. — Увлеченно рыщет по столу не унимающаяся хозяйка, а с приходом помощницы по дому (той самой, которая подала защиту от лесной прохлады с еле придушенным интересом к избраннице молодого господина в моей особе) торопливо обращается к ней с просьбой: — Фаршированных баклажанов принесите.        — Я скоро сам буду как фаршированный баклажан-маклажан. Сядь, мама. Сядь, наконец. Султанше не пристало носиться с едой, верно? Скачешь вокруг нас, как антилопа. Мы же не с голодного края, в конце концов. — Гедиз заваливается на спинку стула и чуть ведёт шеей назад, взглянув на меня с немой просьбой помиловать его суетливую мать.        — С голодного. Прямо оттуда. Наре, дочка, худобе твоей нет предела. Остановись, покушай. Фигура у тебя и так от природы хороша, а как плохо будет, если такую красоту погубишь!        — Мне лестно, что вы так обо мне отзываетесь, но я уже наедаюсь. Спасибо. — Вежливо, но с честью ответствую я, блокируя поток реплик о еде. Признаться, в груди я уже сдерживаю наплыв возмущения, но портить первый же вечер нет особой охоты.        — И вправду, мам, чего юлишь? Распугаешь девочек, и они к тебе больше не вернутся, так и знай. Будут думать, что ты их съешь. — Гедиз встает на оборону, всплеснув руками и сдвинув брови, выказывая неудовольствие, на что Рефика без всякой задней мысли округляет красивые каре-медовые глаза, что ее сын сумел одолжить и себе.        — Упаси Всевышний.        — Вот-вот.       Все это сопровождается теми же смешками Мелек: для нее общая неразбериха является не более увлекательной и смешной шутки и поводом сострить своим подвешенным язычком. Но в детском лепете рано или поздно должен был проскользнуть глубокий зевок, и Гедизу, уже находившемуся в полной готовности, так как все это время поглядывал за ней, много времени не требуется: он встает из-за стола и ловко подхватывает Мелек к себе на руки, пока она обреченно, но тихо пищит и смеется.        — Не беспокойся, мамочка. У нас с Мелек уговор, что я уложу ее. — Успокаивающе заверяет меня он, тепло кинув мне через плечо, словно спиной ощутил мою растерянность. — Правда, малышка?        — Ты первый человек в моей жизни, который так легко проигрывает сто лир, Гедиз.        — Да я жизнь тебе свою проиграю. Ну что за ребенок!       Легко улыбаюсь тому, как он старается, прямо из кожи вон лезет, чтобы сохранять между нами невозмутимость, будто еще недавно ничего не произошло. Если бы заживающие пятна на лице не выдавали всей плачевности, из него получился бы чудный актер. В душу опять стучит жалость к мужчине, но я отмахиваюсь от неё, как от назойливой мухи, так ненавистной Гедизу. Ведь жалость ему ни к чему.       Тонкий голосок Мелек, наливающий этот дом легкостью, и удаляющееся бархатное шамканье мужчины покидают задний двор, стелясь вглубь дома. И в этой самой минуте безмолвия выдается возможность наконец поднять глаза с травы и осмотреть окружающий место нашего ночного застолья сад: аквамариновое свечение от водной ряби бассейна отражается белыми играющими бликами и на омытой росой густой растительности, — где-то одичалой, где-то обузданной заостренными секаторами; и на потолке из благородных пород деревьев, кроны которых наряжены в томные бусы огоньков, желтым приглушенным цветом подражая светлячкам; и напоследок каменной крепости, ограждающей целое имение и возвышающей его на пригорке элитного района. Стол, как было не раз упомянуто, усыпан разнообразием кушанья и питья: прямо настоящий праздник живота. Стоит отдать дань букету звуков, ночных запахов: птицы обмениваются звонким говором с ветку на ветку, цикады то и дело дают о себе знать деликатным стрекотанием, вода плещется в бассейне и в еще каком-то отдаленном от меня источнике, который отдает свежестью в спину…       Поежившись, я переключаюсь на Мюге, все это время почти не вступавшую в какой-никакой, а все же разговор. Она с энтузиазмом переписывается с кем-то в телефоне, потом и вовсе встает и отвечает на телефонный звонок, извинившись перед нами и пообещав, что отлучится ненадолго. Ну и ладно.       Смакую вкуснейший освежающий десерт — айву в сиропе под облачком сливок и радуюсь. Готовить я не мастак, но есть умею довольно неплохо. И, если честно, делать мне пока здесь нечего: диалог со «свекровью» не идет, как бы мы ни старались, так что занимаю рот если не словами, так едой.       Мой покой тушится вопросом госпожи особняка, и я обреченно повисаю с куском айвы во рту. Она любопытствует о том, как мне погостилось у Роудов, их давних знакомых. Незабываемо. Предпочитаю забыть. Собравшись, я, как дочь посла, зная все тонкости дипломатического этикета, с поставленным голосом и выпрямленной осанкой размеренно отвечаю, что мы хорошо провели время в компании американцев. Однако отмечаю, что это знакомство не новое. Мистер Роуд был моим боссом. Точнее, его дочь. Потому что мир тесен. Как она мне? Ведь Хлоя хорошо дружила с Гедизом в одно время. М-м… да, и это я знаю. Что ж, она умная и красивая женщина и была добра ко мне.       …пока не влюбилась в моего мужчину! Такая Санта-Барбара мне не не по нраву… Ну, а мой ли он вообще?.. Я всегда так властно и нахально забираю его в свою собственность, а на деле?..        — Ты вся в своих мечтах… Понимаю, знаю. — Заприметив мою рассеянность, Рефика снисходительно двигает сморщенной губой, списывая, поди, все оплошности, начиная с выбора платья и заканчивая поведением, на нежную влюбленность, и, не намереваясь смущать меня, продолжает: — Давно я не видела Монику и Эдгара… Не сомневаюсь, что ты в курсе про наши семьи, и знаешь, каково обстоят дела.        — Понятно, что у вас здесь много своих забот, а у них там — гора своих. Также это огромное расстояние между вами… это же серьезно, госпожа Рефика. Иногда все должно идти своим чередом. Там, где этому «всему» место. — Заметив раздумья госпожи Рефики, поддерживаю беседу искренним пониманием и стараюсь стать чуточку ближе к ней.        — Это правда, дочка. Слава Аллаху, вы здесь. Там, где вам должно быть. Гедиз любит Америку, но в Бодруме — его жизнь. Тут он работает, тут его семья, теперь и ты на своей Родине. Ох, нам предстоит столько обсудить! Как жаль, что вы прилетели на пару дней. Гедиз говорил, что взял себе отпуск до конца августа… Ну, он последние полгода работал, как осел, почти не спал, так что, быть может и к лучшему, дети, что вы так решили…       Дальнейшая болтовня все дальше перемещалась на задний план, пока вконец не заглушилась собственными мыслями. «Иногда все должно идти своим чередом. Там, где этому "всему" место». Сама себя закопала, лучше и не скажешь. Жизнь обращаетя ко мне устами женщин, которые знают Гедиза ближе меня.       Верю, ему хватит ума не говорить о переезде сегодня. Грызу ногти, когда задаюсь вопросами, как можно было так просто купить дом за два миллиона долларов, будто мы этот переезд два года планировали. Все же это была плохая затея… У богатых свои причуды обретает новое значение.        — Наре, ты меня слышишь?       К этому вопросу Мюге уже сидит на своем месте, в отличие от меня с интересом вслушиваясь в совершенно не обыденную, черт возьми, тему. Временами она вновь утыкается в телефон и этим вызывает у меня подлинный интерес, ибо она с таким участием набирает текст, словно пишет статью по психологии. Это заприметил и Гедиз, наметившись из ниоткуда. Встает позади сестры, недобро сощурившись, а она мигом убирает смартфон и стыдливо усмехается.        — Чего пристал? Послушай-ка, о чем мама толкует, тут дело и тебя касается, братец.        — Еле уложил эту мелкую. — Он беспечно прищелкивает языком и перебирается ко мне. Видимо, не счел важным выудить из сестры информацию. — Чуть сам не уснул, ну и дела! И кому там Мюге весь вечер смс строчит…        — Да есть там один… Наре?..        — Прошу прощения, отвлеклась. Продолжайте, пожалуйста. — Кротко улыбаюсь, хоть мне и жуть как интересно, что это за один ухажер. Не тяжело мне и смириться, ведь Гедизу вовсе не позавидуешь: сидит в полном шоке от таких вестей — и несерьезности как не бывало.        — Говорю, свадьбу надолго откладывать нельзя. Сама знаешь, такой порядок у нас. Конечно, спешка никак не повлияет на качество, но так лучше будет. Поверь, сама потом еще благодарить меня будешь.       Чайник со жгучей смесью неясности, гнева и желчи с угрожающим свистом закипает во мне и не даже собирается остывать. Что?.. О чем вообще речь…        — Только вот так не годится, дети… Гедиз, я не вижу кольца на ее пальце.       Не знаю, что и думать. Они сговорились? Гедиз уже оглашал им какие-то… свои планы? Либо же он сам не знает, что за идеи они продвигают. Мне совершенно плевать, какая у Гедиза сейчас реакция, но надеюсь, что он тоже не в восторге, иначе у меня есть серьезные вопросы… ко всем. Всего на секунду выскакивает идея взять Мелек и бежать из этого дома, из страны… хотя мне не удается ее выловить, и она просачивается сквозь нити восприятия, как пыль. Осознаю, что меня так взбесило. Одно дело упомянуть, что я сама приняла решение думать об этом, оговаривать... так даже обручиться — что с того, куда от него денусь? — и другое — выслушивать про мое скорейшее выданье, словно я какая-то простая деревенская девица, в первый же совместный ужин. Для чего это вообще?        — Погодите-погодите… — Озадачено ухмыльнувшись, я хмурюсь и обдумываю сказанное всего пару мгновений, а после умозаключения, что плевать я хотела на вежливость, выпаливаю, выгнув брови: — Какая к черту свадьба?!       Опешив, придвигаюсь ближе, и по вине резкого движения с плеч слетает шелковистый платок, оставаясь где-то на спине. Мягкие черты на моем лице становятся выразительнее, строже, и обдающий внутренности вар выводит меня на крайнее негодование.        — Какая свадьба?.. — Подключается густой голос, и в поиске соучастия я перевожу гневливые глаза на немного взволнованного Гедиза. Он отвечает на мой немой вопрос как бы вскользь: — Наре, я не знал.       Похоже, его немного задевает, что я допустила такие догадки в голову. Однако он держит совершенное спокойствие и не воспринимает налетевшие на него слова как нечто вопиюще оскорбительное, а оттого способное воздействовать на эмоции.        — Та, которая скоро состоится между вами. Вы же знаете.        — Аха-ха! — Смеюсь я, закрыв лицо рукой.        — Я не шучу…        — Подожди, мама, скорой свадьбы не будет.        — Само собой! Что за дикость…       Гедиз одаривает меня смиряющим, но смягченным взором, взывая к бурлящему духу — едва выпрашивая его утихнуть. И все же он готов встать и уйти за мной, если потребуется. Эта новая твердая эмоция, возникшая за всеми руганями, читается как та самая разбитость, что есть предпосылкой апатичности. Злоба, взявшая меня под свое крыло, живо ретируется, испугавшись суровости мужских черт. Его верхняя губа будто вынужденно дергается от неудовлетворенности моим поведением, как я могу посудить, однако на еле уловимом выдохе он степенно и выдержанно продолжает:        — Ты верно подметила: кольца нет, потому что я еще не сделал Наре предложение. Вам известно, уважаемые мать и сестра, что там, где я рос, на западе… а еще в современной нише турецкого общества принято поначалу пожить друг с другом, притереться… — Он помогает себе руками, чтобы донести мысль своей маме, которой и без того тяжко было не понять, а принять то направление, в котором двигается ее сын, — чтобы по итогу взвешенно принять решение о женитьбе. Это так.        — Мудро. Адекватно. Люблю современные практики. — Мюге соглашается, чем придает своему брату уверенности, но не спешит откидывать недоверие в сторону.        — Но ты… ты же…        — Я оказался на стыке влияния двух культур, но в данном случае как раз с Наре совсем другая история. Это то, что важно. С нашей точки зрения, так будет правильнее для нас… и для всех. И это то, о чем я хотел поговорить.        — Мы во внимании. Давай, братишка.        — Не лучше ли завтра?..       Всколыхнувшаяся от волнения, я, как трава под ветром, подступаюсь к Гедизу ближе, уповая на его мысли и решение — он непреклонен в них.        — Определенно, нет.       Нет-нет… все рушится, как карточный домик. Неужели он действительно собирается сказать об этом сегодня? С другой стороны, а когда еще? Толку откладывать на завтра не вижу, хотя мне очень хочется выловить этот толк и избежать прогнозируемого раздора. Однако, если так подумать, он определенно знает, что делает. Семья Ишиклы лояльна… Можно закинуть удочку в воду на ночь, дать всем время переспать с поставленным фактом и выжидать, покуда чуждый прозрачной воде мул осядет на дно. А утро вечера всегда мудренее.        — Так как мы склонны думать иначе, нежели здесь введено, и грех скрывать, что мы не подходим… локальной морали, так бы сказать, я не вижу другого исхода, как решить остаться в Америке… с Наре. Мы не знаем, что и как будет дальше, но… я чувствую, что сейчас мне это необходимо. Я хочу этого.       Слова Гедиза повисают в замершем воздухе, как смертный приговор — лишь птица диковинной окраски порхает в осыпанных зрелыми листьями ветвях и ринется прочь к горам. Сам он остается совершенно невозмутим и в придачу, что есть важно, искренним, слегка взбалтывая вино в своем бокале.        — Да что ты говоришь такое, Гедиз… ты серьезно? Переехать как? Насовсем?        — Возможно, сестрица, возможно. Сейчас работаю над тем, чтобы привести здесь все в порядок.        — Ты помнишь, что я тебе в трубку сказала, когда целый день следила за твоим рейсом. Как позволю оставить меня без сына? Сдается, ты шутишь, ибо это лишено смысла и совершенно на тебя не похоже. Ты в порту спать остаешься, а здесь так спонтанно хочешь переехать Аллах знает куда. На худой конец, вариант переехать в тот же Стамбул или Анкару вами не рассматривался, как погляжу… И о женитьбе ты был не того мнения, что сейчас. Сама помню… да вот возьмем свадьбу, когда эту… Менекше выдавали… — Изумленная переменой в Гедизе, Рефика без устали разводит руками и в смятении ведет далее, не видя, как он с сердечностью и бережностью захватывает мою руку в свою: — Говорю, давай и тебе подберем кого, ведь негодно самому завидному холостяку на весь Юг Турции одному после тридцати ходить. А за ним девушки толпами бегали, Наре, то-о-олпами… Ну, а он мне смеялся в трубку, соглашался на каждую, лишь бы в особняке могла высидеть, да чтоб тихая была, на работу ходить не мешала. А сейчас наоборот: работу ты, мой дорогой Гедиз, гонишь, чтобы самому за любовью бежать.        — Я немного шокирована… Какая Америка?.. Ты до этого даже не заикался, даже не думал ни о чем таком. Мне ли не знать. — Мюге уводит взор в сторону.        — Я знаю, как это звучит со стороны. Не переживай, как я уже сказал, здесь все под контролем. Я бы и думать забыл об этом, если бы не был уверен, что смогу наладить порт и компанию. Я никогда вас не подводил и не… — Гедиз запинается, потому что она медленно поднимается и уходит вниз по ступеням, в еще один, как я догадываюсь, сад, только с тем злополучным источником воды, который отдает в плечи холодом весь вечер.        — Это так странно все… Я только на пару минут. Вы продолжайте, пожалуйста.       Гедиз тяжело вздыхает, а после поглощенно продолжает разговор и старается втянуть в нее и меня. Госпожа Рефика, по-моему, выглядит удивленной, но уж никак не понурой. Судя по всему, она успокаивает себя тем, что решение не окончательно. Она же не знает, что ее сын уже купил дом. Может, и не узнает... Тем не менее я пророчила огласке нашего переезда полный крах. А оно вот как вышло… любопытно. Без криков, скандалов. И тарелки не летели. А почему они лететь должны? В адекватных семьях тарелки не летят, нужно себе это вдолбить, если хочу счастливо жить. Впрочем, еще неясно: может, за эти выходные полетит чего поопаснее. В мою сторону. Решаю выждать какие-то минуты, чтобы позже спуститься к Мюге. Неплохая возможность побеседовать с ней без посторонних.       И я охотно пользуюсь ею, пока не передумала.       Поэтому удираю от хорошо освещенного сада в дебри, которые еще неведомо куда ведут. Широкие ступени, объятые зелеными живыми стенами, ведут прямо, а потом круто сворачивают либо вправо, бросаясь узким спуском в дремучую листву, либо сразу влево, открывая мне просторный газон, козырек гостевой комнаты и еще один широкий вход в особняк. С чего я взяла, что она пошла в ту чащу? Хочу было следовать по более приятному пути, но мне становится интересно, что за продолжение кроется у этого домины, и отваживаюсь быстренько заглянуть за шторы загадки. Долго спускаться не приходится, а ступив на траву, мне открывается маленькая территория с несколькими плодовыми деревьями, которые стоят не бережке пруда. Тут светлее, чем я думала. Водоем подсвечивается изнутри, как и бассейн, но чудным, мятно-зеленым цветом, и населяют его пятнистые рыбы, мирно махающие хвостами в берилловой жидкости. А возле воды стоит та, кого я искала. Итак, очередной потайной сад, только в турецкой версии. Что такого болезненного я услышу на этот раз?        — Ты меня нашла, Наре, иди же сюда. — Бросает Мюге легким тоном. — Ну что, почему еще не замужем? Надо в темпе все узаконить, чтобы отравить ему жизнь.        — Потому что это для людей можно расписаться. Для людей, для государства… Жизнь и без росписи отравлять можно.        — Можно, только осторожно.       Закатываю глаза и уверенно ровняюсь с ней. У нас и так не получится избегать друг друга, если я останусь с Гедизом. Чего распускать пальцы веером?        — Да, прошлый раз мы распрощались на не очень приятной ноте, но, Мюге, я не знаю, что я тебе сделала. Почему бы тебе, например, не осознать, что Гедиз уже большой мальчик, и смириться с тем, что он сам волен выбирать, с кем он будет счастлив?        — Откуда у тебя возникло мнение, что я тебе не рада? Что было — то дело прошлое. Не думай, что я носом кручу. Просто дивно все получается. Надо осмыслить. Ты слышала, что мама говорила. Такая перемена… Я знаю, как он тебя любит, но не хочу, чтобы ты пренебрегала этим. Было неизбежно, что у вас что-то да закрутится однажды… потому и не удивляюсь.        — Неизбежно?        — Да. Не понимала, когда услышала, что ты за Санджара выходишь. Было напряжение только с Гедизом. Ток какой-то. — Она улыбается. — С двух сторон. Замечала.        — Но не говорила.        — Тебе надо было самой до этого дойти… Я, правда, сомневаюсь, что ты полноценно дошла. Может двоиться… еще может…        — Как это? — Сосредоточенно спрашиваю я в грудном нервном тембре, и ощутив, как лицо бледнеет, ступаю шаг назад, в тень.        — У меня лично рабочее время окончено, проводить терапию или психоанализ даже с такой интересной особой, как ты, не хочу. Завтра на сеанс окошко есть — вот и приходи. О, нет, не придешь. — Мюге, опомнившись, кивает в сторону выхода из зарослей. — На тебя уже другие планы. Невестка и свекровь идут проводить время вместе…       Она хлопает руками по швам, поднимает брови и шагает прочь, оставляя меня в неведении.       Что это было?.. Даже не успела толком сказать ей все, что хотела. Зато убедилась, что большую часть вечера самолично переварила в негатив. Ожидала агрессию неслучайно. А как знать, может статься, что эта пара деньков, проведенных на побережье Эгейского моря, будут ничем не хуже спрятанных в далеком Майами ночей, а гадкий привкус стычки с Санджаром — всего-навсего попытка поглумиться надо мной. Но его слова о том, что меня осудят и, как схоже выразился Гедиз: «…грех скрывать, что мы не подходим… локальной морали…» Неужто настолько не подходим? Не подхожу?..       Вереница колебаний разума и ложе на новом, или хорошо забытом старом месте не позволяют провалиться в сон до глубокой ночи, но когда засыпаю под покряхтывание Мелек, сон мой оказывается столь легким, что даже отсутствие Гедиза в кровати не мешает выспаться и проснуться поутру в слабых лучах солнца.       Через распахнутую на ночь дверь балкона доходит в изобилии пахнущий летом теплый воздух и своей ленивой невесомостью извещает о том, что день наступил неумолимо знойный. Непривычно было открыть глаза и не увидеть возле себя мирно сопящего Гедиза, в основном спящего на животе и обнимающего подушку, если я подрываюсь первой, и не услышать сонного грудного голоса, который сладостно зазывает к себе.       Заинтересовавшись, где он сейчас, аккуратно встаю, чтобы не будить дочь, и хватаю телефон с прикроватной тумбы. Без четверти восемь. Он еще, разумеется, дрыхнет в своей комнате в такое время.       Завязывая на талии легкий халат, вскакиваю, когда в царящем покое, присущего холмистым районам, как обухом по голове возникает острый шум дрелей и бессвязный набор перекрикивающихся между собой мужских голосов. Тут же захлопываю исток навязчивых звуков и проверяю, не пробудилась ли Мелек.       Дневник… что-то наталкивает меня вспомнить о нем, когда стою полураздетая в родном убежище, где прятал меня один из Ишиклы, когда все отвернулись. Ушла, оставила неприметный с виду ежедневник как утешение, а сейчас упорно роюсь в чужих вещах, принимаюсь шарить во всех комодах и шкафчиках, но так и ничего не нахожу. Где он запропастился?..       Расстраиваюсь. Мюге убила бы меня на месте, если бы увидела, что я здесь лажу. Хотя… вчера она встретила меня толерантно. Видно, факт обновленного статуса моих отношений с ее братом смягчил ее, но не настолько, чтобы кидаться обниматься с долгожданной невесткой. Делаю глубокий вдох с благодарностью за то, что и эта семья умеренно уступчива и отзывчива, а потому мне не составляет труда легко выскользнуть из комнаты на разведку. Напротив — дверь в спальню Гедиза, но так и не отваживаюсь потревожить его и на цыпочках спускаюсь вниз. Чувствую себя глупо, когда смотрю по сторонам огромного каменного дома, что так круто поменял для меня значение этим летом.       И зазевавшись на сводчатый потолок, отделанного подвесными конструкциями и сложными комбинациями камня, влетаю прямо в спину госпожи Рефики, чуть не сбив ее с ног. Испуганно прикрываю рот руками и мысленно просчитываю не одно ругательство — она, можно добавить, равным образом не ожидала подобной встречи.        — Ой, Наре, дочка, чего как тень ходишь?        — Простите, простите!.. Нерасторопная, я такая… недотепа. Видите ли, я шла оттуда… — Невинно свидетельствую я, указывая на лестницу, — а тут так пусто, ни души… не хотела будить Гедиза и вот, выйти надумала.        — Тихо, девочка, нет проблемы. Обе едва не свалились, вот лихо-то было бы… Но, милая, Гедиз уже с шести утра на ногах как, во всю корпит в порту.        — Уже в порту?        — Как я и говорила, неисправимый трудоголик, не правда ли? Среда — денек тяжелый у него. Середина недели, погожий летний месяц — судов и яхт хоть отбавляй. Да и туристов… Да что же, разве мне тебе рассказывать? Я в его делах ничего не смыслю, а ты там проработала, считай, немало…        — Еле два месяца! — От души рассмеявшись, ловлю себя на заключении, что мы с ней подружимся.        — Во-от, другое дело. Как подходит тебе улыбка, одно загляденье. И Гедиз не устоял.        — Не заставляйте краснеть, пожалуйста. Вчера было достаточно. Подумаете еще невесть чего, а я просто женщина вашего сына…        — Красней на здоровье, пока кровь в щеках есть! Сегодня выйдем на рынок, прогуляетесь с Мелек, освежишь колорит в памяти. В Америке хорошо, а дома лучше. Может, даже к Гедизу заглянем и… Охо-хо! — Рефика с тревогой пробегается глазами по моему пеньюару. Тот прячет за полупрозрачной материей свободные короткие шорты и топ на бретелях и по сути никакой функции, за исключением прикрывания нагих плеч и живота от гуляющей здесь струи ветра, не выполняет. — Что это на тебе?        — Халат?..        — Как ты голая ходишь? Бегом в комнату, давай!       Мой взгляд, пару секунд назад воссоздающий броскую, подлинную радость, враз потяжелел. Ожидать от этого менталитета далекого скачка — нелепо. Какое-то время эти люди вели знакомство с Эфеоглу, а те и вовсе женщину на цепь садят.        — Мы разве не в доме? Кто меня увидит средь гор и заборов? — Тяну с безнадежностью я, взывая к небу за терпением, пока меня аккуратно направляют к ступеням.        — Но здесь куча чужих мужчин, а ты в одной пижаме! Они сюда заявятся сейчас, менять балки пришли. Что это значит, правда, когда мужчина в доме? С утра порядок наводит, всех подрывает, строит… Ай, это я так, к слову. Переодевайся, и спускайтесь с Мелек к завтраку через час-полтора. К тому времени, глядишь, и проснется уже.       Провожу этот час-полтора за тем, что оправляюсь после перелета: мою голову, принимаю контрастный душ, выпрямляю надоедливую шевелюру… Задачка, что надеть на пекущее солнце и при этом не осрамить достоинство Ишиклы, — не из легких, когда речь идет о моем гардеробе. В результате остаюсь довольна: в шелковой жемчужно-бежевой блузке на запах широкие длинные рукава тянутся к самым кончикам пальцев и градиентом рассеивают цвет до рассветной дымки. Выбирая низ, плюю на все и надеваю короткую юбку в тон всему образу — то, в чем мне будет удобно и не жарко. Мириться я, как и предполагалось, не стала. Убираю распущенные волосы назад золотистой расписной лентой вместо ободка — и я готова. На очереди Мелек, которая со вчера не понимает, кто я и что я сделала с ее мамой.        — Мам, ты стала какой-то другой.        — Какой такой, ангел мой?        — Похожа на турецких актрис. Постоянно улыбаешься и ходишь как пава.       Подкрепившись всевозможными кулинарными изысками во дворе, отправляемся на обещанную прогулку. Ялыкавак — курортный район у самого моря, в коем мы и находимся, сеет бриз по своим чистым улочкам и набережным, и отлично провести в нем время представляется беспроигрышным вариантом. Провинция радует большей чистотой воздуха и статичной погодой, а Майами — нет. Засиживаемся за щербетом и повседневной болтовней во владениях Ишиклы и, пользуясь привилегиями, посещаем особые зоны для отдыха на свежем воздухе. Мне на время забывается, где я нахожусь. Однако судьба не брезгует и напоминает о том, что прошлое, будто постылую татуировку, стереть невозможно.       И мы входим на аутентичный турецкий базар — одно из наибольших скоплений людей варьирующихся прослоек и нравов, где каждый — будь то даже заурядный турист, который выведал толику местных сказаний, — знает о Дочери Посла, улетевшей на самолете в Европу, а спустя года, только воссоединившись с милым сердцу, оставила его навеки. А теперь пожаловала и идет… С кем это она идет под руку? Не со вдовой Ишиклы ли? Не удивлены. Конечно, слухи разошлись быстро. Гедиз Ишиклы нашел себе невесту из дома Санджара Эфеоглу, и не абы кого, а бывшую жену главы семейства. Легенда, стало быть, прибрела любопытное продолжение. Столько болтовни… С нашим прилетом на родную землю все удостоверились в этом наверняка. Начинаю соображать, в какой клей попала. Еще и моя спутница так тонко подливает масла в огонь намеками о недостающих сантиметрах юбки и скудном обхвате костлявых колен.       Как надоело!.. Сколько еще доведется выслушивать про еду, непотребную одежду и вес на этом семейном уикенде?       Надо признать, долго когтить нервы чепухой не получается в силу углубляющегося давления. Под светлыми, почти восковыми сооружениями арабского типа в избытке расставлены глиняные кувшины, позолоченная утварь, корзины с фруктами и овощами, подносы со специями и пряностями, побрякушки и витражи, расписывающие старинные стрельчатые арки радугой не без помощи солнца. А еще в избытке было пальм. И злых глаз. Безликие толпы осуждения, укора и… интереса?.. Узнать во мне былую Дочь Посла составило немало трепли особо любопытным.        — Мама, не сжимай так руку. Болит. — Мелек морщится и пробует послабить хватку.        — О, душа моя… — Резко прерываюсь на ребенка, который не замечает вокруг себя сгущающихся теней, ибо главная драма заключена во мне.        — Мелек, смотри, что покажу! — Рефика азартно тянет мою девочку на толкотню и выраженный сгусток игры на инструментах, ожидая, что за ними подтянусь и я. Там проходит какое-то развлечение.       Но я замедляю шаг, мечтательно уставившись в одну точку, и улавливаю, как за моей спиной нечужой голос из прошлого рифмует песнь, точно Иблис Хавве:        — Спору нет, стала выглядеть как истинная Ишиклы… как его жена, его половина… Но сердце твое чернее пропасти, в которую ты так отверженно сиганула, а помыслы твои больнее людей, с которыми ты лечила безумие в Европе.       Оторопь вынуждает обернуться с явным удивлением. Что происходит? Почему никого за собою не обнаруживаю?        — Что-что? — Невнятно переспросив в голос, соглашаюсь с выводом, что оставаться здесь одной не стоит, тем более что невольно начинаю прислушиваться к пустословиям на свой адрес, и наиболее хорошо мне слышатся утверждения, что я падшая женщина.       Пропускаю на себе настороженные и цепкие взоры пары облаченных в черные никабы женщин, перед тем как достать из сумочки солнцезащитные очки, которые стали повседневным атрибутом от тесной связи с Гедизом, и надеть их. Как противоречивость потом смешно выявлялась на фоне горделиво вскинутой головы и спесивого тяжелого шага. Игнорирую это осознание. Презираю и его, и люд вокруг. Пускай судачат досыта.        — Чего рты раззявили?! Занимайтесь своими делами! — Несдержанно бросаю я, как хозяин швыряет собакам кость, а кость эта — их пища для пересудов.       Среди незнакомых лиц ищу Мелек с ее временной покровительницей, однако они сами меня находят. Берут под руки, заразительно хохоча.        — Почему с нами не пошла?        — Ну Рефика Ханым, как будто вам так угодно было выбираться из прохлады особняка и волочь ноги в это место? Разве покупками подобного рода не занимается ваша прислуга? — Капризно дую губы и всем видом показываю, что не в восторге от затеи позабавиться таким образом.        — Занимается. Но я отдала им выходной. Хотелось прогуляться с вами везде. Так люблю тут ходить, столько красок в глаза рябят. Знаешь ли ты, Наре, что этот рынок исторически ценен в нашем краю? И ты посмотри, до сих пор торгуют. Не людьми, конечно, но все же.        — Интересно. Ведь как вам знать, что я бежала от этого «колорита»… — Тихо, чтобы не услышала дочь, отвечаю я.       Понимаю, что мне не нравится терпеть замалчивание реального положения дел. А еще меня довели ее косые взгляды на мою одежду. Осуждение на рынке спровоцировало во мне раздражение.        — Не нужно бежать. Да и в этом наряде далеко не унесешься. — Переводя все в шутку, она плавно расхаживает с нами вдоль просторной шумной улицы.       Здесь терпение лопает. Надолго же меня хватило! Но срываться не смею, все же покуда отношусь к ней снисходительно. Придётся объяснить спокойно…        — Знаете, госпожа Рефика… я не местная и не буду менять удобную для себя одежду только потому, что тут или вам так непреложно. Там, где я живу, у меня есть свобода выбирать, с кем мне сегодня жениться или разводиться, что надевать или оголять. Вместо того чтобы длину юбки замерять, научитесь чувству такта.       Перестаралась. Женщина смотрит на меня снизу вверх, хлопая глазами, и я сознаю, что неразумно принимать ее высказывания близко к сердцу так, как минуту назад сознавала, что терпение на их выслушивание отсутсвует.        — Хм, погорячилась я… Прошу, не держите обиды. Весь настрой испортила себе уже… — С досадой проронив свои извинения в полушепоте, отрываюсь на расчет с торговцем за запросы Мелек в виде всяких мелких вещиц.        — Тебе пальца в рот не клади — по локоть откусишь. Но ты боевая женщина, это известно. Только вот Гедиз… — Дав понять, что не обижается и мирится с бунтарством, она по-матерински приглаживает мою руку и говорит: — Ты можешь сесть верхом на льва, но не рань сердце мужчины, дочка.        — Я не хочу его ранить.        — Вижу. — Задорно встряхивает меня Рефика и улыбается, чтобы в следующий миг прочесть несмелое прояснение моего сконфуженного лица. — Не то место для такого диалога. Не то.       И мы отправляемся за чем пришли. Пристав к прилавку, забитого свежим продовольствием, отбираем самую яркую зелень и самые спелые плоды. Продавец пристально прослеживает за мной, накручивает черный длинный ус на палец, а после заискивающе, услужливо, прикрыв рот рукой, цедит себе в ладонь:        — Рефика Ханым, не торгую сейчас. Этой женщине продавать не буду…        — Не расслышала?        — Не обессудьте, госпожа. Не хочу, чтобы тавро выжгли и обходили потом, как прокаженного.       Аллах… за кого эти люди принимают меня?.. За потаскуху, проститутку, видно?! Терпи, Наре Челеби. Карма может догнать не только в Индии, где минуло мое отрочество. Это мне за Гедиза. За него… терпеть. Но его мать так не думает. Пока я убеждаюсь, что дочь не поняла инцидента, на нее снисходит прозрение, почему я бежала отсюда и почему настрой тут испортился настолько, что я, собственно, и сорвалась на нее.        — Ты забыл, кто ты! Как смеешь позволить себе такую дерзость? Прочь. С глаз моих долой… — Голос женщины звучит властно, гармонично с ее статусом.        — Как же товар оставлю? Как уйду?        — Не слышал, что сказала? Клянусь, дельце твое после этого будет закрыто. Клянусь…        — Пощадите! Пускай. Уйду. Прошу прощения у вашей невестки стократно, госпожа. Забирайте продукты даром, молю вас!       Увожу себя и Мелек подальше, пока наивное дитя не слышит и не знает всей правды жизни. Хоть бы не знала подольше… и чтобы впрямь не знала, вместе с ней рассматриваю воздушных змеев в воздухе, которых запускали школьники с небольшой площади.       Рефике, теперь обозленной на народ, плевать на предложение. Важно развернувшись, она сливается с нашим потоком, добрыми глазами демонстрируя мне свои сочувствие и благосклонность. Она только что… защитила меня?       Злополучный базар остается позади, и мне перепадает перевести дух свободной грудью в обдуваемой кондиционером машине до тех пор, пока она не паркуется у входа в главный офис порта. Все же приехали навестить его…       Мелек пожелала оставить меня при кишащем береговыми заботами причале и принять приглашение выйти в море и поглазеть на стаю дельфинов, которые сейчас загостились близ бухты, от обступивших ее моряков. Мужчины сопровождают двух леди к яхте, даром что первоначально я воспротивилась.       А мне что делать? Искать делового человека, безоговорочно занятого своим трудом? Надо было домой сворачивать, а Гедиза я б уже дождалась в покое.       Но нет же. Блуждая по прохладным ветреным коридорам, где летом сквозняк ни на йоту не сбавляет своего оборота, а зов чаек и рокот прибоя понятнее людской речи, ловлю приветствие былых сотрудников, которые встречают меня тепло и торжественно, но так и не обнаруживаю главного начальника этого единого приморского механизма. Каюсь, что шибкого порыва встретиться с ним нет, ибо не хочу, чтобы отвлекался от дел и видел меня потерянной. Он такой, что даже каплю тоски в океане веселья сыщет.       Размышляю о том, что работа тут воистину кипит. Кругом меня в спешке носятся, как спорткары по автотрассе, подчиненные моего Гедиза. Это печалит: не так давно я была не последним пазлом в мозаике компании.       Зычно торможу шлепанцами по плитке, когда мимо меня идет — нет, летит! — внушающая высокая фигура, стелющая чужой шлейф изысканного аромата.       Не выделив яркую горчинку в родном парфюме, не сразу признаю Гедиза, но по внешнему виду, который выделяется совершенством, все сразу становится ясно. Вчера такой домашний, неряшливый, как и в Америке, но зато сегодня, на работе, как с иголки: древесно-угольная футболка мелкой вязки с расстегнутыми сверху пуговицами, серебристая цепочка на шее и часы, стриженная борода и всегда модные брюки под стать кедам, он являет собой ипостась Посейдона на суше.       Вальяжным, размашистым шагом выходит из двери, придерживая между плечом и щекой телефон, и изъясняется с неким коллегой очень вовлеченно и настойчиво. Не глянув в мою сторону, кидает подручным указание и сваливает на стол груду папок с макулатурой, которую доселе тащил собственноручно. Организовав одним своим присутствием господствующую в здании анархию, терпеливо выдыхает и опрометью удирает на второй этаж, в свой кабинет, бубня себе под нос: «Головная боль это все, настоящая богадельня…» Успеваю только рот открыть, как его уже и след простыл, а с лестницы еще слышу недовольные, но мелодичные восклицания теплого голоса: «Сонгюль вновь рожать пошла, что ль! Довольно уже, дайте мне вместо нее родить, еще один день без кофе я не выдержу, ребята, ну».       Рисуется соображение о том, чем сейчас займусь. Пронырнув к кофемашине, готовлю самый вкусный фильтр-кофе, на который способны дырявые руки, а вскоре уже гордо несу крепкий ароматный напиток по заведомо известному маршруту. Из помощника директора американской корпорации в официантку, получается.        — Вот-т-т!.. Проклятье! — Шиплю я, чуть не пролив содержимое чашки по вине второго за день нежданного столкновения.        — Прошу меня извинить, Ханым Эфенди.        — Нет, пустое… — На бодрый тон мужского баса моя голова нелепо вздергивается.       Мезоморфного телосложения мужчина лет так сорока пяти, одетый в простом средиземноморском стиле, с инеем седины в редеющих темноватых волосах и бороде, глядит на меня с задором и живостью подростка, при этом аристократических чертах лица помещается высокое самомнение и деланное баловство, которые утаивают вдумчивую и спокойную натуру. Видать, бизнесмен и член одного из тутошних яхт-клубов. А так и не скажешь, что турок… Дабы не тешился, что глазею, приглаживаю волосы и проверяю, все ли в порядке с легким блестящим макияжем, используя карманное зеркало. Опять вооружившись подносом с кофе, делаю неудачную попытку юркнуть за угол стены, так как меня тотчас останавливает этот неприятный мужчина:        — Можно спросить?        — Если вы по поводу того, та ли я сумеречная птица, то возрадуйтесь: да, это я, — сухо усмехаюсь и киваю на прощание недоумевающему незнакомцу. — Теперь прошу извинить меня.        — Что за ахинею вы только что выдали…       Действительно. Были бы руки свободны, я бы хлопнула себя по лбу за свалившийся стыд. Ради всего святого, ну не всем в этом мире дано знать о моих эпических хрониках! Заклинаю кофе не остыть, пока задержусь на минутку.        — Что вы хотели спросить?        — Вы часом не к главному отделению направляетесь?        — Угадали.        — Некий… Гедиз Ишиклы на месте? Ах, что за шутка эти порты, мне все утро пудрили мозг секретарши на первом этаже. Женщинам нужно запретить работать в морской промышленности, они совершенно не понимают, что стоит на кону.       Пренеприятный человек! Пускай дальше добивается аудиенции у Гедиза.        — Мг, не могу вам помочь. Не хочу иметь ничего общего с дискриминацией.       И я, не позабыв чувство достоинства, плавно продолжаю движение по ориентиру. Гордость женоненавистника взъедается так же, и он подначивает меня шаловливым смехом:        — А, так вы секретарь Гедиза Ишиклы? Почем сразу не сказали, обиделись, что я про ваших коллег сказал?        — Разве на ахинею обижаются? Нет, я его возлюбленная. — Как красиво отзывается в сердце ответ, однако снаружи — ни эмоции.        — Да чтоб мне так моя женщина кофе носила. Занятный у вас тут порядок.        — Можно спросить, кто вы, Бэй Эфенди?        — Фило Ярдосту к вашим услугам. Иностранный партнер. Из Греции. Остров Кос. — Едко дополняет себя Фило. — Так и передайте вашему… молодому человеку. Он поймет. Вылавливать его — что Сизифу в гору камень катить.        — Я доложу, что вы ищете с ним встречи. Посидите пока на лавочке, отдышитесь. — Ухожу, но в отместку вбрасываю: — Кстати, у Сизифа не было вспомогательных средств современной цивилизации. Попробуйте. Вероятно, ваше наказание скоро окончится.       Что за тип? Имя греческое, а фамилия — бесспорно турецкая. Акцента и подавно не ощущается: это кристально-чистый язык носителя.       Нужно видеть Гедиза, когда я, обыскавшись на этаже, вхожу в зал для переговоров. Он восседает во главе овального стола со своими юристами, акционерами и инвесторами. Те, кто имели меньше всего акций или вложили меньше инвестиций, предварительно больше слушают, а мужчины, находившиеся с Гедизом на одном уровне, не брезгуют жесткими словечками и жалобами. Между молниями, которые летают в солнечном пространстве, не могу и слова вставить и сообщить о том, кого встретила в коридоре. Справа от Гедиза сидит его адвокат, Эмре, который помогал ему с домом и ждет свадьбу осенью. Но приметив меня с его любимым напитком, Гедиз подрывается, блеснув карими глазами.        — Господа, не можем ли прерваться? — Кажется, он не заметил меня тогда в холле, а сейчас, растерявшись от сюрприза, в размытом фокусе, далеком от делового собрания, подносит мою руку к губам. Получает отказ на перерыв и поневоле просит меня остаться: — Наре, садись возле меня.        — Уже прервались. Аж на два месяца. А сейчас опять прерываемся. На твой отпуск. — Сердито отрезает один из заседавших.        — Смена названия холдинга — последняя наша проблема. Давайте по порядку.        — Порядок отсутствует. В наличии лишь хаос.        — Хаос — часть порядка. — Гедиз серьезно и напряженно изучает текст документов, раскиданных по столу. Высокий лоб усеялся мелкой испариной от справедливо рухнувших проблем. Дело худо, значит, а все по моей вине. — Первые в очереди — пожары в Анталии. Шлюпки, мотолодки, катера — вся помощь туда. Простои в гавани, заторы… — Сбивается с мысли, осекается. Мечтательность влюбленного и неясность речи не щадят и разят его уверенность. — Что же я хотел сказать… что там было?.. Дуду, ты не помечала на день… не знаю что.       В эту секунду в дверь заглядывает причина моей задержки — мой недавний знакомый-грек с турецкой фамилией. Как на заказ, как рука помощи! Гедиз выходит из транса и победно цокает на славу своего спасителя, припоминая, что именно Дуду должна была пометить.       Очень отрешенный, несобранный. Не такой, каким был. Его любовь превращается в больную привязанность. Чистое чувство для меня, но для него — во вред. То, что он говорил мне в джакузи. Сам же признал. Как слепец без палки — бежит в яму.        — Спрашивал — безрезультатно, сюда заходил — никого! Турки… что за народ. Договаривались ведь. — Фило удивленно негодует и на безопасной дистанции таращится на Гедиза, будто тот ему совершенно незнаком и он видит его впервые. Ореховая радужка под дневным светом воспроизводит какой-то личный интерес к особе турецкого партнера. Сконцентрировавшись на единственно не новом лице в этом офисе, то бишь моем, он быстро теряет интерес и забывает о его существовании.— Поменяйте секретарей, никудышные они у вас.        — Леди и джентльмены, марину на Косе, одну из ближайших к нашей, приватизировали, новый владелец в вашем распоряжении. Планируем с ним сотрудничать. Простои сумеем нормализировать, наладив циркуляцию суден и яхт между нашими портами, меняем логистику для проблем с дефицитом мест и поставок, а там уже разберемся. Игра на два берега, так сказать. Окей? — Гедиз делает первый шаг вынужденно, а засим жеманно протягивает руку для рукопожатия.        — Тамам. — В более приветливой готовности к взаимодействию, однако с перчинкой доброжелательной язвы согласовывает он. Если от компанейского Гедиза не следует даже извинений, то союз выгоден обоим, а греческой стороне и подавно. От Греции отправляется побольше расположения к оппоненту, которому хоть бы хны на приятельство после расторжения партнерства с бывшим лучшим другом.        — Надеюсь, что не слишком затруднил вас, господин Ярдосту. Вчера из Лос-Анджелеса вернулся, а через дня два и вовсе на месяц улетаю, сами знаете. Можете представить, сколько на голове крутится.        — Ну что вы, что вы! Я сам в Бодруме на реабилитации, выделил себе время для отдыха. — Вышеназванный господин не прекращает исследовать собеседника, разом демонстрируя хитрую непосредственность.        — В радость слышать, добро пожаловать. Приглашаю вас сесть.       Далее идут длительные переговоры, в которых я разок выступаю под гнетом немалого опыта, подтверждая, что могу и помочь, а не только покалечить. Фило выглядит сраженным моими умственными способностями и сопричастностью к делу. Думал, что лишь чай и бумаги таскать умею. Кофе, между прочим, Гедизу приходится по вкусу, но, когда мы уединяемся в его кабинете, все равно говорит, что из рук любимой и яду бы выпил.        — К добру ли? — Легкомысленно вопрошает он, впустив меня в личную обитель и закрыв за нами дверь на ключ. Пародируя, отвечает за меня: — Не знаю, к добру ли, но с добром пожаловали, разукрашенная палочка. В такой час добра быть не может, сопереживающий жучок.       Настроенная на чтение нотаций и биение в колокола, я отвлекаюсь на ключ, который Гедиз по дороге на балкон выбрасывает скользить по полу. Осознав, что все в порядке, разум унимается.        — Гедиз, я понимаю, что тебе сейчас только от меня скандала не хватает, но поясни, пожалуйста, почему в марине кризис из-за чертового Майами и как ты собираешься уходить в отпуск?!       Меня не на шутку всполошило то, что я сегодня услыхала. В Америке иногда помогала Гедизу с работой, но ничего такого не замечала. Или он не показывал и говорил, что все под контролем…        — Не вини меня, солнышко. Фраза, что ради любимой на край света пойдёшь — вот мне это известно. — Покой мужской наружности и принятие ситуации диссонируют с моим протестом. — И сама не думай, что виновата. Это не потому… — Помедлив, он идет ко мне, но не решается сократить неправильный между влюбленными интервал. — Не люблю эту стену между нами. Ты так отдалилась, потому что у нас той ночью ничего не получилось?        — Н-нет… — Чуткость его слов и красноречивый взгляд, сосредоточенный на мне, завязывают внутри узел, оттого продолжать возмущаться больше не хочется. Честность притупляет внутреннее ощущение согрешения перед ним: — Вру. Это так.        — Хорошо. Не хотел смутить тебя. — Гедиз делает шаг ближе, заходит за спину и прижимается ко мне. — Не могу не сказать, прости, но ты должна знать, что я не тороплю тебя. Никогда не торопил… Я могу очень красиво любить тебя, аккуратно, ты сама в курсе, как оно все обстоит, когда дело тебя касается. Побоюсь лишний раз надавить где-то не там, сжать по страсти чересчур... — Обьясняет он, приятно гладя место татуировки на запястье. — Изливаю тебе, что на душе. Ты уже и так это поняла, но скажу, чтобы было наверняка: я тоже хочу тебя. Не представляешь как. Сильнее, чем ты меня.        — Гедиз… — Побеждённая, сдаюсь и откидываю голову ему на грудь, перетягивая уже готовые надежные руки себе на живот. Закрыв глаза, наслаждаюсь и шепотом, и теплом стройного тела, и током, который томно ожидал часа пуститься по жилам. — Как хорошо пахнешь… с ума сойду. Поменял парфюм?        — Кажется. Нравится?        — Да.       От покойного отца Джемиля Гедизу достались арабские корни: это всегда горячее восточное тело, на которое острые пряности ложатся великолепно, и многогранный нрав, где американское воспитание и природная игривость смягчают мужественную пылкость и не против потягаться с еле уловимыми аккордами шафрана и граната. Кожа и дым — что ни на есть афродизиак, и ощущать букет обволакивающей наглой сладковатости на взмокшей шее — пытка на грани не укусить.        — Я рад, не придется сходить с ума в одиночку. Погоди, дай насладиться тобой…        — Нельзя так расклеиваться в офисе, еще и посреди рабочего дня. Потом не соберем себя даже по кускам, не отлипнем. Обещаю, я уйду. Не хотела мешать…        — К черту всех. И рабочий день туда же. Я соскучился, привык спать с тобой. Теперь хочу ближе. Почему не могу? Не думал головой, когда ты пришла такая бесподобная, такая невероятная…        — Ты каждый день это говоришь и ничего не меняется…        — Возможно. За исключением тебя.        — Что это значит?        — Раньше что ни скажу о тебе — глаза прятала куда-то. А теперь уверенная, гордая, комплименты мои для тебя как само собой разумеющееся.        — О, так вон оно что?..        — Я устал, Наре. Сама видела, во что я влип. Хочу отдохнуть с тобой. — Делится он, и я, насилу отстав, подушечками пальцев глажу густые брови.       Хватает десяти минут, чтобы овладеть собой и отсесть в разные углы помещения, в шоке отдышавшись от столь явной блажи, которая застала нас врасплох.        — Малышке нравятся дельфины? — Он плюхается в свое массивное черное кресло, закинув ногу на ногу.        — Твоих рук дело?        — Дельфинов не вылавливаю. Предусмотрел, что ко мне могут наведаться важные гости, только вот не знал когда. Обещал же развлечь ребенка. Жаль, что сам до глубокой ночи занят. — Гедиз набивает пальцами по столу и высматривает нужный ему предмет а, распознав его в кипе всего прочего, показывает мне и этим ставит точку. — Точно, еще и утешительный подарок есть. Дневник тут. Мое утешение передаю его владельцу.        — Даже забыла о нем. Спасибо. — Непринужденно отвечаю я, прикрывая рот рукой.        — Не за что. Теперь к главному. Одна птичка нашептала мне на ушко об инциденте, что случился сегодня… Расскажешь?       Прекрасно. Как и предрекалось. Его матери не занимать болтливости.        — О чем ты?        — Я тебя понял… — Между нами все становится понятно, когда он в смирении даже не пробует извлечь от меня хоть слово о том, что случилось, так как знает, что обречен на провал. — Молчишь, как у нас водится.        — Какой смысл тогда выкладывать? Ты уже в курсе.        — Нет. Мне тонко намекнули. Притом на собрании заметил, что ты растерянная. Окажись ты не такой тихой, решил бы проблему и был бы счастлив.        — Нормальным людям счастье дарят другие вещи. — Сдерживаю улыбку: он насмешил меня.        — Кто тебе сказал, что я нормальный? Марафонами на побег от проблем пускай занимаются счастливые люди.        — Засчитано. — Расшевелившись в компании любимого человека, разрешаю себе изложить всю суть истории. — Ладно уж, не буду молчать.       Подобно ему делюсь накипевшим за день в Турции: менталитет старомодного ила подавляет и непреднамеренно гонит прочь. Сносить обычаи и стереотипы больше не могу, мне нудно и пресно. На вопросе одежды Гедиз слушает внимательно, но легко, потому что и мне об этом говорить нетрудно.        — Согласен. После США такая разница культур режет глаз.        — А тебе не режет? — Сама не замечаю, как удовлетворяю прошение и оказываюсь у него на коленях, милуясь его рассудительностью и выдержанностью.        — Уже привык. Турция и Америка смешались в моем сознании настолько, что мнения двух народов видятся родными.        — Это потому что ты мужчина…        — Понимаю тебя, ты далека от догм воспитания провинциальных женщин. Но здесь все так. Это ни хорошо ни плохо. — Он убирает прядь моих волос, упавшую на лицо, распознаёт на нем отрешенность и с оптимизмом приговаривает: — Наре… брось думать об этом. Я одену тебя в самые лучшие ткани мира, и они будут для тебя не более этой маленькой бриллиантовой капли на ямке твоих ключиц: не они тебя будут украшать, а ты — их. — Взяв мою руку, Гедиз обыденно цепляет на нее стильный браслет, ослепительно переливающийся на белом дневном свечении.        — Твои изречения далеки от восточных консервативных принципов…        — Само собой, я же уроженец Имперского штата. Я клянусь в верности флагу Соединённых Штатов Америки и республике, которую он символизирует… — С рукой на сердце по-английски разглагольствует он, но я перебиваю его, закрывая бесстыжий рот рукой, а Гедиз лишь ребячливо посмеивается с меня. Серьезно глянув, говорит: — Нужно жертвовать чем-то во имя тебя. Я переезжаю отсюда, потому что знаю, что ты здесь не на своем месте, жизнь моя.       Если я в его родном доме не на своем месте, то найдется ли мне хотя бы угол возле него во всем мире…       А позже предельно упрощенно рассказываю о торговце. О локальной морали, которая уже даже не прячется за спину и лично обьясняет что почем. Его снисходительная, устланная поблажками вдоль-поперек ухмылка, которой так по душе потешаться над недалеким народом, медленно сползает. В корень ее отшвыривает холодный оскал. Карамельный, податливый — бери и лепи — взгляд мрачнеет, я знаю эти дьявольские тлеющие угли, пляшущие в темно-миндальных глазах.        — Вай-вай, что за прелесть. Хлеба и зрелищ хотят… Снизойдем к ним, значит?       Убираемся с нашего места прохлаждения, а куда — одному Гедизу известно. Он нежно тянет меня за ним к синей отполированной машине, которую пригнали для нас как на блюдечке, однако я сопротивляюсь, замерев на месте, и дергаю его на себя.        — Куда это мы?        — Идем делать меня счастливым.        — Гедиз, не глупи! — Фыркаю на этот цирк, недовольно морщусь и остаюсь неподвижной. — Знала бы, что так будет, и дальше бы молчала.        — Это мы не так сделаем… — Застряв со мной посреди набережной, он преисполняется твердой решимости и не желает капитулировать. — Прошу, синьорина, в карету. Изволите ведь помочь на моем трудовом поприще, правда?       Гедиз тем не менее усаживает меня в клятую машину, а сам, встретив Фило, курящего сигаретку на ленивой прогулке по пристани, задерживается с целью перекинуться словом-двумя. Смуглый чужак почти одного роста с Гедизом, разве что чуть пониже, и мимикой бы очень напоминал своего турецкого партнера, если бы неназойливое отеческое покровительство не выдавало старшего человека.        — Очень дерзко вмешиваюсь в твои дела, но черт с ним, если такая соль. — Фило упирается руками о панель крыши автомобиля и сразу отдергивает их, обжегшись раскалённой сталью. Пронзительно смотря на держащего руль Гедиза, он говорит ему на прощанье: — Понаблюдал за тобой сегодня. Кое-что в голове зарисовалось, и имею право напомнить, если уж хотим тесно работать. Эта вся любовь-нелюбовь хорошо, Гедиз. Однако предпочитая ее, тебе надо будет пожинать последствия, и исход тебе не обязательно понравится.        — На слабо берешь? Или мне намотать на ус?        — Как угодно.       Они расстаются на любезных улыбках, после чего мы направляемся в центр Бодрума с бизнес-миссиями повседневного плана. Перемещаться узкими улицами на машине по городу невозможно, потому мы ходим пешком. Рука об руку. Вместе на виду у всех. Миновав дорогие кварталы с вычурными витринами, отелями высшего класса и европейскими зонами отдыха, заворачиваем в основную городскую часть. Террасы от и до забиты людьми, спасающимися от нещадного климата веерами, системами тумана и стаканами Армуду с горячим чаем.        — Что еще за грек? — Когда расправляемся со всей работой, хочу разбавить прогулку перемыванием костей.        — Недогрек. Наводил о нем справки. Отец выходец из Турции. Не хочу иметь с ним ничего кроме моря, но посмеюсь над судьбой, если в итоге на его свадьбе гулять буду… — Гедизу не слишком интересен этот мужчина, ибо он совсем не завлекается своим ответом.       Встав посреди широкой пешеходной дорожки, он словно оценивает координаты точки и, оставшись довольным тем, что здесь и яблоку упасть негде, снимает солнцезащитные очки, чтобы каждый, кто уже засек нашу скандальную пару (и не только засек, а и боязно перешептывался насчет нее), точно мог узреть в нем владельца порта и сына бывшего мэра.        — Что ты делаешь?        — Иди ко мне, солнышко... — Счастливо оголив ряд зубов, Гедиз ненавязчиво манит меня прижаться к нему, а меня бы и оковы так не взяли, как эта обворожительная улыбка.       Аккуратно обнимает мои щеки и касается губами лба. Публично. Без лишних движений. Одним жестом он демонстрирует всем злым языкам, что его намерения весьма понятны. Разумеется, ему бы хватило просто пройтись, чтобы все заткнулись и разбежались. И все же свыше ему даровано право более интимное, более недоступное.       Никто не смеет высунуть головы — все помалкивают и краем ока провожают нас, уважаемого человека не только какой-то там деревни, но и всей Турции, Гедиза Ишиклы и его суженую, коей я являюсь, не только без официального статуса жены, но и без особых заслуг перед турецким обществом.       Есть у меня, право же, то, что ценилось больше морали в современном мире: статус. И будь я не дочерью дипломата, хоть и лишенной всяких привилегий высшей жизни, а простой разведенной женщиной, которая, помимо ребенка на плечах, взваливает на них лидерство и сильную гражданскую позицию, то со мной бы не церемонились, как сейчас, а втоптали в грязь. Сидела бы дома и ребенка смотрела, а то стыд на всю деревню гоню. К счастью ли? — я первый вариант, а потому мы шествуем с Гедизом совершенно свободно, воркуя друг с другом как дети. Ошибается, когда идет против здешнего течения, но это так весело…       Женщины, которые лишены удовольствия прослывать в здешних краях буквально легендарной девушкой, отождествляющейся с птицей, дают прочитать свой взгляд как завистливый, ведь я держу под руку такого мужчину.       Возвышаясь над фонтаном, рассматриваю блеск монет на дне, и в иную минуту вместо искристых латунных сплавов вижу перед собой связку белых тюльпанов и чувствую поцелуй в макушку откуда-то со спины.        — Людей не стоит воспринимать всерьез, Наре, потому что каждый воспринимает серьезно только себя.       Неужто могу остаться в долгу? Пока Гедиз не уехал в порт, чтобы заново приступить к своим обязанностям, покупаю ему (раз он такой заядлый ловец моментов) пленочный фотоаппарат винтажной моды. Обычный у него и так есть, а старина полароидных снимков украсит отпуск в августе.       Не Мелек дожидается меня, а я — ее: круиз выдался долгим и насыщенным. Отдыхаю с ней в комнате Гедиза до момента, когда глубокая ночь не всходит на звездный вельвет и по запросу Гедиза не похищает меня в порт.       Уставший от смены часовых поясов и сонный от недосыпа человек захочет упасть носом в подушку и не просыпаться до обеда следующего дня, однако это может быть кто угодно, но не Гедиз. Он как вор прокрадывается со мной на парусную яхту, спотыкаясь о выступы на пирсе, и везет меня в море. Там можно слушать перебирание струн на гитаре и сонное пение зернистой тональности, под которое и уснуть не жаль: до того оно волшебно. Явь такова, что я никогда так не отдыхала, никогда не была такой расточительной на покой души. Что еще надо для счастья? Когда получаю все после ничего?       Получаю благословение от его матери. Игра в гольф после спавшего зноя — весело до боли в животе. Гедиз этим давно занимается — и теперь учит нас с Мелек. С ней у него непременно натягивается, как тетива, взрослая беседа о переезде, но дочка очень огорчается такой новости, что есть справедливо. То, что мама шатается листком по ветру, — не ее удел — скорее наказание. Хочет осесть, а не терять. Гедиз успокаивает Мелек каким-то загадочным образом, прохаживаясь с низеньким детским силуэтом вдоль волнистых полей на амарантовом закате. Всунув руки в карманы шорт, идет не как нападающий — как компаньон и близкий приятель. Он нетороплив с ней.       Железным костям и слабым суставам невмочь столько гнуться над несчастным мячиком, дабы загнать его в лунку, и я наблюдаю за милым трио девочки, сына и матушки с ракурса гольф-кара с бутылкой воды.        — Мама говорила, что гольф — это спорт для богатых американских стариков, которые носят обтягивающие поло и мнят себя королями. — Вот так Мелек сдает меня с потрохами.        — Так говорила? Не помню, Мелек, не придумывай.        — Говорила. Нас же приглашали дяди из твоей работы на активный отдых.        — Что ты имеешь против богатых американских стариков, Наре? — Поддразнивает меня Гедиз, замахиваясь клюшкой по цели. — Ведь в молодости кто-то из них был богатым американским парнем, который носит пальто и кожаные куртки и не может избавиться от турецкого акцента. А разве он тебе хоть немного не нравился?        — Немного, но не больше. — Отбиваюсь враньем я.       Мюге приезжает к нам прямо со свидания с ухажером и сообщает, что Гедиз познакомится с ним очень скоро, а пока она оставляет его в предвкушении на время праздного месяца.       Оказавшись в клетке любимых рук, стараюсь приноровиться к стойке, необходимой для удачного попадания по мячу. Спустя пару неудачных попыток нанести Гедизу увечья, от которых он то скрючивается, то терпеливо уворачивается, вникаю в технику игры и могу раздробить внимание на своего учителя, но едва ли он достоин этого звания. Между учеником и учителем всегда вертикаль. Между нами — что бы ни было — он держит горизонталь и равенство.       Так абсурдно… Я же всегда любила его? Как тогда чувствую, будто сама моя опора бьется вне плоти? Как тот ретро фотоаппарат, не соображу почему, зависаю на нем в такой детальности и отдаче, что трава из-под ног уходит. Он учит меня гольфу, а я просто… смотрю на него. Щемит по нему сердце. Ранее, помню, была сосредоточена на себе, своих новых ощущениях. А теперь безгранично фиксируюсь на языке его тела: сглаженная жестикуляция, микроскопическая смена эмоций, дыхание. Вон Гедиз облизывает губы, потирает переносицу. Сейчас морщится и ладонью чешет бороду… Мне хочется поправить ему чуть отросшую челку, но лишь насилу не делаю.       Солнце слепит глаза гретым разноцветным стеклом. Прикладываю руки ребром ко лбу, щурясь в попытке разглядеть его получше, но тщетно. Свет накладывается на пористую кожу и еще сыпет мириадой частиц, которые купаются в вечернем золоте юго-западной Турции.        — Накой глаза жмуришь? Держи вот. — Увлеченный игрой, он просто нацепляет на меня свои очки и дальше болтает разное. — Хорошо все делала. Давай вместе.       Отчего-то веки держат слезы. Улыбаюсь, гляжу вниз. И влюбляюсь… заново?       Провожают в путешествие нас с размахом. Как молодоженов на медовый месяц. Вопреки предубеждениям, госпожа Рефика тепло вручает прощание. Как самой достойной жене для своего сына. Впереди тысячи километров неба на крыльях самолета, который однажды познакомил нас в облаках и сейчас дает волю сбежать на край света.       Пальцы погружаются в горячую воду, проверяя температуру. В самый раз. Перед Португалией ванна не помешает, и мне не достает лишь всех моих банных принадлежностей, чтобы с налету нырнуть под воду. Вытираю мокрые пальцы о мешковатые атласные штаны в переливах молочного цвета и выхожу из ванной в спальню. Хрустящее полотенце хорошо прикладывается под щеку, на нашей удобной кровати в родном коттедже, расположенном невдалеке от океана, дрем берет меня в путы в одно тиканье стрелки на часах.       Гедиз, возвратившись с первого этажа, будит меня за плечи так, как луна гладит море сизым блеском. Он одет идеально, весь в темном. Около нас раскиданы вещи и распахнуты чемоданы — им и сну места в кутанной в сумрак комнате нет, однако миниатюрные торшеры, рассеянные там и тут с их сплетениями палевого и янтарного светов, улещают забыться.        — Гедиз, по-твоему, я люблю тебя? — Тихо спрашиваю я, растирая глаза. Мне стало интересно об этом на днях.        — Что?        — Ты чувствуешь от меня любовь? Не влечение. Любовь. — Повторяю я, погрузив его в задумчивость.        — Да… да. По-моему. К чему это?        — Ладно. — Киваю не ему, а себе, и, прихватив полотенце, вяло шагаю к ванной.        — Наре… стой. — Гедиз резко встает с кровати и останавливает меня за локоть, едва касаясь его. Смотрит в растерянности и нервной нерешительности.        — Назовешь хоть одну причину остаться, подумаю, может. — Почему-то бьет дрожь. И голос оттого шаткий, надтреснутый. Не пара тихой атмосфере и отсутствию тех или иных потрясений. — Гедиз, вода стынет, пойду я.        — Нет. Не иди. — Сухие, взволнованные слова стопорят мои негнущиеся ноги. Стоя к нему спиной, деру петли на махровой ткани и приоткрываю рот в бесконечном моменте. Каждое, так мною осязается, волокно души чувствует его сзади, немного сбоку. — Дай сначала… я хочу тебя сейчас. Присядь лучше. — Произносит он и не моргая смотрит на меня.

«На нашем балконе, и я напеваю, О, милый, о, милый, я влюблена. Я могу видеть моего милого мальчика танцующим, Он сошел с ума в духе Кубы, моя любовь… На нашем балконе, и я напеваю, Двигайся, милый, двигайся, милый, Я влюблена…» — «West Coast» Lana Del Rey

      Заводя за себя тюли, свисающие от потолка к полу, усаживаюсь на белоснежной кровати. Конец дружбе. Навечно. Меня берут за руку и целуют запястье с именем дорогого мужчины.        — Наре. Любимая женщина… — Кусает нижнюю губу он, справляясь с волнением, и нежно добавляет: — Позволь лишь спросить, родная.        — Мой Гедиз? — Накрыв его мягкие руки своими, выжидающе замираю и изучаю красивые черты его лица.        — Ты знаешь, каков я. До тебя не ведал, что такое «нет». В моем стиле поднимать на уши страну, запускать в небо фейерверки, праздновать на широкую ногу, грандиозно, беспечно…        — Да, я знаю!.. — Пылко подхватываю я, не замечая перемену моей сложной природы, что уповает всем существом самой не знать на что.        — Так должно было быть. А зачем, для кого? Я все время любил тебя тихо. Мне больше некому нечего доказывать, нечего изливать. Самые слащавые фразы исчерпались для меня, потому что я всю душу на изнанку тебе вывернул, моя дорогая. В признаниях нет надобности. — Плавно покачивает головой он, задумавшись.— Все приходит своевременно, в идеальной череде, а мне, глупому, одинаково солоно, что не летал летом на каникулы, что не встретил тебя раньше. Не вытащил из того ужаса. Я бы не допустил его никогда. Ни в коем разе.        — Душа моя… — Придыхание перед ним заполнило влюбленную речь. Влюбленность трепещет перед ним.        — Секунду… — Торопливо поднявшись с места подле меня, невидящим оком копается в своей кожаной сумке и в результате выуживает оттуда изящную коробочку из белого бархата.       И я все понимаю…       Гедиз подступается ко мне на онемевших ногах и, вложив в сие действо все свои неутолимые переживания, преклоняет передо мной колено. Покорно, склонив голову, сохраняя тайну сокрытого обряда, как при самой искренней молитве в жизни. Вдумчиво, страстно, в пожирающем языками пламени сердце внутри — и деликатном, сдержанном виде извне.       Он преподносит квадратный футляр, раскрывая его для меня — одариваемой всем лучшим, что есть на земле. На заснеженной подушке, которую с лихвой заливает сияние подсветки, мерцает утонченное обручальное кольцо. Золотое солнце ручной работы, засыпанное сапфировыми лучами в своем же ореоле. Краше и на всем белом свете не сыскать. В сердце изделия ручной работы красуется внушительного размера желтый бриллиант, что олицетворяет звезда, дающая человеку тепло. Гедиз не жалеет для невесты самое красивое и неприлично дорогое.        — Солнце — символ жизни. — Он сопровождает дар объяснениями, которые кроют в себе неповторимое значение. — Ведь ты — моя жизнь, Наре. Мое солнышко.       Складываю пальцы ключом и подношу их к губам. Слезы счастья, вымоленные бессонными ночами в психиатрической больнице, не питают желания к ограничениям и, задержавшись на ресницах, скатываются по щекам.       Просто сидеть, когда напротив меня беззаветно опустился на колено мой мужчина, — невыносимо. Ерзаю и связываю себя канатом из собственного самообладания, однако не в силах не поднести руки, чтобы дотронуться до побледневшего лица. Хочу кинуться к нему. К тому, кто без колебания сгибает колено для женщины в первую очередь, а уже после для Зейбека. Это дар и право, о которых он мечтал и которые заслужил.        — Я уверен в тебе. Я верю в тебя. Я глубоко уважаю тебя. — Гедиз делает предложение руки и сердца. — И хочу это делать до последнего вздоха. Пока рай вновь не воссоединит нас, моя любимая. Обещаю любить и оберегать тебя, потому что знаю, что легче умереть, чем отказаться от тебя. Хочу, чтобы ты была со мной. Хочу быть твоим. Быть твоим мужем. Твоими корнями, чтобы ты больше не падала, а стояла вместе со мной и могла спрятаться мне за спину, потому что я тебя не только спрячу, но и отстою. — Твердо говорит он. — Ты мне всегда была роднее семьи, ближе друга и любимее жены, и я бы хотел сбросить с тебя те камни, которые ты в одиночку волокла на плечах. Окажешь мне неизмеримую ни в каратах, ни в веках, ни в одной из единиц измерения честь и выйдешь… за меня замуж, Наре? — С беспрекословной надеждой спрашивает Гедиз, а я отсюда слышу, как его жалобное, бедное сердце выпрыгивает из груди, мечтая об одном слове.        — Гедиз! — Как бабочка, которую спугнули с цветка, вспархиваю я. — Да?!        — «Да?!»? Ах, Наре, дорогая, пожалей мою душу. — Опамятовавшись от возвышенности момента, улыбается сквозь слезы он. — Умру за твоего «Гедиса», — отливом тоски смеется с моей манеры произношения имени. — Солнышко, скажи мне что-то или поднимай с колен.        — Да, да! Я согласна… — Дыхание срывается на последнем слоге и я наваливаюсь на бедного Гедиза всем телом, но тот в скованности и нервах настолько не владеет телом, что падает назад.       Перед ответом задумалась всего на один вдох — не так давно нос воротила и бежала, как от огня. Гедиз знает, что делает. Медленно, но верно.       Он в высшей благодарности одним за другим шепчет мусульманские ритуальные молитвенные восклицания, а затем проводит руками по лицу. Еле поднявшись с деревянного пола, надевает солнечное кольцо на безымянный палец моей правой руки, молясь о том, чтобы оно поскорее перешло на левую. Дарит мне неизменный букет белоснежных цветов, приготовленных заранее за углом комнаты, однако он снопами густой изморози летит вниз, так как я магнитом пристаю к нему и обнимаю за шею, встав на носки.        — Ты самая желанная невеста. — Отвечает он на объятие, прижав меня крепче.       Уголки губ медленно опускаются, когда на секунду налаживаю с ним хваткий зрительный контакт и сразу целую его в губы, опустив руки к твердому торсу. В животе все внутренности выкручиваются, как тряпка, ведь спонтанный и молниеносный поцелуй углубляется.       Гедиз, который безвинно пребывал в непонимании сильного и внезапного объятия, только сейчас обхватывает мою нижнюю губу и оттягивает ее на себя, смакуя затишье и вязкую паузу. Как двигатель набирает обороты, так этот поцелуй инстинктивно накручивается на скорость, на жизнь, на смерть — уже по его инициативе. И до того страстной, что через минуту стоит оторваться, зверской жадностью хватая спертый воздух.        — О, я забыла… — Пар выходит через щель двери и окрашивает спальню в обманчивую мглу, в которой невозможно дышать. Легкие в панике ищут, чем надышаться, а кислород привлечен ко мне всеми силами без видимых усилий.        — Забудь. — Он подсаживает меня на комод, чтобы я не утруждалась ненужным напряжением в ногах, дав им подкоситься и расслабиться.       Проталкивается между ног. Эндорфины и окситоцины пьянят кровь. Напористость движения, с которым он двинул меня на тумбу, заставила весь хлам грохнуться наземь. Гедиз обнимает меня крайне тесно, втягивает так, дабы не осталось и щели. Этот толчок служит тем, что на уровне одних инстинктов обвиваю его ногами и позволяю подобрать себя на руки.       Он медленно, не рискуя задеть меня чем-то или попросту не желая снимать с себя тяжесть возбужденного тела, заходит в ванную, где вода не потеряла температуры ни на градус. Ставит на ноги и с закрытыми глазами отшатывается от меня, наслаждаясь, как я сама тянусь к его губам, как не замираю в окаменении и страхе, не плачу и не дрожу, борясь с порывом бежать, а без смущения вжимаюсь в него вновь.       За его массивными плечами хрупкость моего тела поразительна, а разница в росте в двадцать сантиметров так явно ощущается, когда мы впритык друг к другу, что даже пробовать выровняться с высоким, статным и безумно сексуальным мужчиной немыслимо. А мне… мне не хочется.       Обернув меня к себе задом, Гедиз тяжело дышит и припадает к шее, к плечам, ключицам, углам нижней челюсти, лишь бы умерить вожделение, погасить этот адский пожар, затупить режущее осознание собственной слабости. То есть хочет сделать невозможное. Но как хорош он в этом захлестывающем, неуправляемом искушении.       Крупица воспоминаний о неприятном опыте прореживают действительность — и я дергаюсь, скривив губы от привкуса отравы на них.        — Наре, я твой… я возле тебя. — Матовые томные, нечеткие слова возвращают в реальность, а сильные руки контролируют мое невольное трепыхание, закрепляясь на бедрах унимающими поглаживаниями. Пряностью его духов не надышаться. Гедиз знает, что я хочу его и проблема не в прерывании, потому и не раскидывается лишней риторикой. — Люди занимаются сексом не только для того, чтобы завести детей. Это удовольствие. А не боль и мучения. — Он переносит руки к низу живота, который втянут до самого, казалось, хребта и заводит руку под резинку свободных штанов. — Я могу сделать так, что тебе будет сниться это в грезах, от которых не захочешь проснуться, а не в кошмарах, которые видятся даже наяву.       Выгнувшись от сладкого дискомфорта, что создают его нежные касания, стону вместо согласия, и ему этого предостаточно, чтобы неторопливо снять с меня верх и расстегнуть ничем непримечательный серый бюстгальтер, стягивая ненавистные для плеч лямки. Поворачиваюсь к нему, пряча руками все неровности и несовершенства, но он отводит их, опускаясь на колени, и целует шрам от кесаревого сечения. Целует каждый шрам.       У брюк судьба та же, что и у другой одежды: они скидываются на плитку с остатками нижнего белья.       И когда на моем теле, кроме обручального кольца и пары других украшений, ничего не остается, Гедиз мягко подставляет себя, дабы я могла раздеть и его. Трусость и застенчивость полагаются на его помощь, однако он все видит и с самого начала облегчает задачу своим участием.       Ему сложнее, но он держит хладнокровие, если оно возможно при взрывной энергии, которая расширяет его зрачки и выпускает рваное дыхание несмотря на старание его утишить.       Горячая вода для наготы — замена истоме. Запрокинувшись на спинку большой ванны, глазурованной в душистой пене, Гедиз мягко притягивает меня к себе — таким образом, чтобы я спиной легла на его грудь. Мы переходим ту черту, где он в абсолюте властвует надо мной, а я теряю контроль и сомнения.        — Не прикрывайся, Наре Ишиклы… ты совершенна. Вся. — Жених отжимает лишнюю воду из губки и кружит по моей груди, оставляя пенные узоры. И подобны они хлопку, но куда воздушней, невесомей. Шепчет в затылок: — Посмотри, до чего доводишь мужчину, не уводи взгляд.       Пугливо воздеваю подбородок, чуть поведя головой к плечу. Хочу взглянуть на него, как и было предложено, а не могу, ибо внезапно раскрываю рот от будоражащего, сочащегося между нами чувства, и резко откидываюсь на крепкое тело, будучи заботливо отвернутой от скольжения в воду. Закрываю глаза… Гедиз обеими руками обнимает меня за талию, и я выключаю рассудок. Задираю голову, свожу колени вместе и прогибаюсь в позвоночнике от услады.        — Так приятно тебе, любовь моя? — Не представляя, как еще угодить мне, он и сам с ума сходит от блаженства и с трудом ставит вопрос, дыша так возбужденно… глубоко в воцарившемся паре.        — О-очень…        — Что у тебя там может двоится? Мечешься в разные стороны, как ураган, мое любимое землетрясение… не даешь желаемого покоя ни себе, ни мне. — Гедиз помогает лечь на него животом.        — Ни себе, ни тебе… — Безропотно вторю ему я.        — Он ломал тебе сердце. Как ты терпела эти крики?.. Смех один, а не мужчина. Думаю, не станешь возражать, если сегодня ночью сломаю не сердце, а кровать? — Теперь он веселит меня, соблазняет, отвлекает от страха и добивается своего. Хихикаю Гедизу в губы, однако он строго прерывает меня перед чувственным поцелуем: — Не смейся, буду зубы целовать.       Так тепло. Так тепло и душно… Хочется пережевывать этот жар, пытать его в страшных муках до тех пор, пока не распробую до конца.       Неуверенно беру губку. Он опускает свои красные глаза на меня, далее на мою руку, и неотрывно следит за тем, как я тянусь к его груди. Не сдержавшись, Гедиз аккуратно обвивает мое запястье и сам ставит пенистый предмет в моей ладони на свою ключицу.       Лавирую на шее, широких плечах… Он прикрывает веки от подобной неги, запрокидывает голову назад. Оказавшись на спине, мои руки вдруг теряют хватку и отпускают такое ненужное сейчас содержимое.       Притворяться, что мы без ума от времяпровождения в ванне, у обоих нет желания. Хватаюсь за скользкую от капель спину, пока меня, мокрую и разгоряченную, одним рывком относят в постель.        — Ты бы хотела, чтобы я выключил свет? — Так мягко подкладывает подушку под голову, что невзначай думаешь, будто по одному моему стыдливому взмаху ресниц он кинется выключать лампы. Так не сводит влюбленных глаз, словно готов снять с неба все звезды до единой и прикрыть полотном луну — лишь бы не я не испытывала боязни.        — Нет. Мне хорошо, когда вижу тебя.       Сухие простыни уютно и комфортно принимают из его рук. Тут темнее. И холоднее. Вздрагиваю, балованная теплом Гедиза и высокой температурой воды. Он нависает надо мной, и я, отвлекаясь от всех контрастов и переменчивостей, делаю еще одну попытку посмотреть, до чего довожу мужчину.       Телом он откликается на любое случайное движение, обуздывает сильнейшие чувства и эмоции. Дикий пульс и прозрачная улыбка, тронувшая зардевшиеся щеки складками — не ямочками. Взбухшие от напряжения и хмелящей влажности вены толстыми зелеными змеями тянутся от локтей, извиваясь между собой и истончаясь на тыльной стороне руки, и заканчиваются аж на самых костяшках пальцев. Провожу рукой по слабому, едва заметному рельефу мышц на животе и грубой влажной коже. Задерживаюсь на ней. Он весь словно высечен из греческого мрамора.       Сплетаясь языками, мы окончательно скрепляем нашу тайную помолвку, укрывшись лилейным балдахином от единственных свидетелей — жаркой ночи и небесных светил. Дотянувшись до прикроватной тумбы, он нащупывает пальцами презерватив и показывает мне. Неискушенной наивности трудно воспринять пластиковую оболочку как что-то обиходное и необходимое, и я пялюсь на нее в откровенных непонимании и панике.        — Я сделаю это сам, все в порядке. — Вскрывая упаковку зубами, он выполняет нужную манипуляцию и чмокает меня в щеку. — Как ты себя чувствуешь?        — Защищенной. Когда я с тобой, я чувствую себя защищенной. Как дома. — Всего-то могу проронить в тревоге, и это истина. Ну не может исходить лести от умело исцелованных губ. — Люблю… тебя.        — И я люблю тебя, и я… — Со вздохом Гедиз произносит то, что кипит в нем, рвет его на части и люто, жестоко плавит каждую клетку. — Ты в любой момент, чуть что, можешь сказать, чтобы я остановился. Мне еще помедлить?        — Нет. Не нужно. Ну же!.. Гедиз…       Нуждаюсь в нем так, как ни в ком до этого. Сощуриваюсь и мну теперь влажные простыни. Зарываясь носом в мокрые волосы, он бодает меня в щеку с намерением растормошить, успокоить… привлечь к себе… Закрывает нас покрывалом, а после, коленом раздвинув зажатые ноги, плавно входит в меня, на пределе напрягая каждую мышцу, которая с угрозой перекатывается под загорелой кожей.       Боли нет. Ожидаемой вспышки неприятного укола нет. Веки слабеют, уста приоткрываются, ловя требуемую ласку. Гедиз, застывая в волнении за меня, особым трепетом обхаживает меня, смотрит, не причинил ли мне даже незначительной муки, а я, согревшись от близости, принимаю любую форму, как железо или стекло под огнем.        — Наре, я очень люблю тебя… — Напоминает Гедиз совершенно другим тембром. Охрипшим и сжатым в тиски. Двигается во мне, когда я, отринув колючие страдания, отдаюсь чему-то растущему, нечеткому, как горячий воск…       И так красиво, так красиво любит, что бесноватый дурман стирает все, что было до него. Он не врал, когда говорил, что это удовольствие. Протягиваю, зову имя любимого мольбами, вскриками, вкушая страсть в первобытном образе.       Белые ресницы, обрамляющие теплые, осеннего тона глаза, влюбляют. Целую родинку под нижним веком, и это простое действие до одури запускает в кровь порцию ядовитых гормонов.       В вяжущем самозабвении кусаю мягкую мочку уха, не щадя ни зубов, ни Гедиза. Он и сам себя не жалеет: лишь сдавленно охает и подставляет себя еще. И еще, и еще… Покусываю кожу, исписанную чернилами, в наглом рвении залить любимое место за ухом багровой канвой.        — Ая-яй… робела в глаза мне глянуть сперва, а теперь боюсь, как бы не покусала всего. Ты такая у меня?.. — Зажигая меня, он восхищается моим заалелым ликом.        — Вся вина на тебе, Гедиз Ишиклы.       Ибо влечет к нему, как ненормальную.       Мой будущий муж обнимает меня и языком водит по шее накатывающими всплесками: эфирно, оставляя влажную дорожку, и в миг сильно и напористо впивается в участок кожи, посасывая его и оставляя на нем красное пятно. Приятное и пикантное покалывание гематомы вызывает улыбку. Он сделал это до жути искусно, без боли. Гедиз опаляет плечо влажным блеском, а позже, забавляясь, игриво кусает его.       Теперь до конца ясно, зачем все так рьяно силились отдалить, разнять и разлучить нас. Мы — это горючая взрывоопасная смесь, которую нельзя расщепить никакими реакциями. Друг не воспламеняет подругу, как огниво — спичку. Друзья не раздувают друг друга в неистовый пожар, как ветер — искру. Это не было платоническим со знакомства в самолете. Всегда тяга, всегда склонность, всегда магнит. Сильно, тонко, остро!       Обожаемая, открытая, я невольно подаюсь за ним в каждом толчке, в каждом новом импульсе, выплескивающемся — и таящем, вскипающем — и тлеющем. Это дерет сродни тому, как ногти царапают спину Гедиза и молят его сделать с этой пыткой хоть что-нибудь. И он делает. Изнывая от жжения, усиливает темп, от которого вдруг поднимается такая волна, что, почувствовав ее в себе, я забываю, кто я. Отныне для меня есть только он.       Гедиз замирает и гулко млеет… До дрожи в руках, которыми удерживал свое тело надо мной, а сейчас, теряя силу, глушит насыщенный вдох моими губами. Отдышавшись, хмурит брови от ломоты и слабости в мышцах… а я, сходя с ума от любви, глажу нареченного по щеке.       Всю ночь напролет играемся, урывками смыкая глаза, а потом вновь обжимаемся, перекатываемся по всей кровати, не находя себе места, будто этих щекочущих прикосновений всегда мало. Полусидя иль лежа, ласкаемся, милуемся… До пепельно-розовых проблесков рассвета все подушки расшвыряны по полу, навесные над постелью тюли рвутся либо путаются в ногах. Тонкое одеяло свертывается, мнется и переплетается с обнаженными бедрами, докучая своими тщаниями прикрыть по меньшей мере половину тела.       Всегда мало… и сколько бы ни лил воды в колодец, он остается пуст. Умирает от жажды, будучи неиссякаемым источником воды.       Вот мы же отсчитываем дни до осени после первого августа. Не нужно. Последний месяц лета — целая жизнь, если знать, как ее проживать. Если знать счастье в лицо. Человек должен нести ответственность за себя в настоящем, отвечая за прошлое. Даже если он не тот, кем был «до». Если на ошибках учатся, признают их и раскаиваются, значит личность сделала рывок и она не та, кем была до… одной ситуации.       Гедиз увидит сам. Собрать сумки и сбежать в Швейцарию… либо замолчать. Вариант один, когда он уже держит в руках телефон и все видит. Как оно есть…