Белая коробка и подкидыш

      Маленький мальчик медленно брёл по рябому лесу. По сухой траве, жёлтой и безжизненной, потому что давно не было дождей и ничего не росло. Мальчик из-за этого не ел уже день. Может, больше. На улицу он вышел только сейчас за долгое, долгое время. Этому невозможно было радоваться. Пальцы тряслись, как и тонкие ручки, держащие белую тяжёлую коробку. Ацуши проглотил всхлип, делая ещё шаг. Его умыли и переодели в чистую новую одежду перед выходом. Это значило только одно — он не вернётся.       Впереди забрезжил яркий солнечный свет. Ацуши сглотнул, добираясь до своей цели — отец приказал дойти до солнечной поляны в лесу, и ждать там. Каждый шаг всё тяжелее давался. Ацуши раздвинул ветки деревьев, чуть не уронив коробку на ноги и оцарапав своё лицо. Вдобавок ко всему, стало обиднее и больнее.       Он икнул от страха, увидев два тела, мёртвых. Это были двое воспитателей, и Накаджима не понял, чего в нём было больше, злорадства или страха. Он грустно выдохнул, повторяя себе, что нужно быть сильным до конца, как в его любимой книге, и поднял голову. Резко донеслось до него пение какого-то парня, непонятно радостное и весёлое. Спиной к Ацуши, на поляне сидел незнакомец, всего на несколько лет старше, по голосу. Запахло чаем. В мальчике чуть поубавилось страха, и он сделал вперёд шаг. Хрустнула трава.       Парень обернулся, как коршун вцепившись в Ацуши глазами.       Его губы растянулись в милой улыбке, едва он увидел ребёнка. Ему подсовывают очередную собачку на растерзание.       — Простите, сэр, что вы здесь делаете? — запинаясь, спросил мальчик, забыв утереть дорожки слёз со своих щёк. Он старался быть хорошим и вежливым. Убийцу это умилило в какой-то степени, потому что мальчуган явно готовился к смерти.       Парень в тёмных одеждах повернулся к нему лицом и сел на корточки, чтобы быть с ребёнком на одной высоте. Тот, кажется, успокаивался, несмотря на трупы у ног незнакомца. Поясницу парня грел прижатый к телу поясом пистолет, не видный из-за пальто.       — А что здесь делает такой малыш? — спросил он по-доброму. Жесты и слова он украл у молодых матерей, замечающих потерявшегося в торговом центре ребёнка. Почти на всех детей они действовали замечательно, особенно на напуганных. — Ты плачешь? — озабоченно добавил брюнет. Лицо ребёнка просветлело. — Не бойся, я хороший. Почему ты грустишь?       Слова незнакомца вдруг оказались добрыми. Ацуши не сталкивался ещё с примерами лицемерия, но ему стало почему-то в десять раз хуже, чем было. Почему с добрым человеком он столкнулся так поздно, что никакое добро уже не спасёт?       Слёзы из глаз ребёнка потекли обильнее.       — Потому что я скоро умру. Придёт Дазай Осаму и убьёт меня, — признался он, сморгнув влагу. Ацуши смотрел на незнакомца, так приветливо улыбающегося, и хотел плакать ещё сильнее. У брюнета вытянулось лицо, он поправил волосы — Накаджима уставился на белые бинты на его руках и голове. Стало чуть любопытно.       — Почему он должен убить тебя? — спросил Дазай с несказанным удивлением. Мальчик склонил голову. Такая покорность, вышколенность на подчинение — она могла быть только у нелюбимых и вечно задираемых детей. Осаму сделал такое сочувствующие лицо, какое мог.       — У меня есть подарок для него, — Ацуши поднял коробку чуть выше, показывая причину своих бед. Он сморгнул слёзы опять. Дазай улыбнулся ему, доводя ребёнка до отчаяния своей добротой. — Воспитатель сказал, что когда я отдам подарок, то стану не нужен, и меня убьют. Я не хочу… — последнее предложение мальчик шепнул, стараясь сделать это неслышно, и утёр глаза. Дазай улыбнулся широко-широко, предвкушая что-то интересное.       — Ну-ну, не плачь. Я не дам такого хорошего малыша в обиду.       Мальчик вскинул голову, распахнув глаза. Он не знал, как на эти слова реагировать, бегал глазами. Из его маленького тела вырвался вздох.       — Никто не справится с Дазаем Осаму, — промямлил он, теряя всякую надежду. Ацуши подслушивал воспитателей, как они шептались о том, от кого не спастись, называли его имя. Накаджима затрясся, представив, что будет, когда получатель подарка придёт. Незнакомец огорчился.       — Почему тогда ты несёшь подарок? Почему не убежишь? — спросил Дазай, рассчитывая от ребёнка услышать что-то глупое, вроде «мне нельзя» или «я боюсь».       — Меня не жалко, я никому не нужен, — тот сглотнул от осознания собственной никчёмности. —…И бежать некуда. Меня пытались убить уже много раз. Наверное, это никогда не кончится, — пробормотал мальчик, улыбаясь Дазаю и снова не сдерживая слёз.       — Так ты пришёл умереть? — подметил Осаму с интересом. Он поднялся, заставив ребёнка крепче сжать коробку, из-за которой, по идее, всё и происходит.       — Да, — ответил тот дрожащими губами. — Но я хотел бы жить.       — Как тебя зовут, одинокий храбрый мальчик? Расскажи, — попросил Осаму, решив подойти к нему. Ребёнок проникся доверием к его доброму тону и заискивающему голосу. А говорят, дети лучше чувствуют опасных людей.       — М-моё имя Ацуши. Накаджима Ацуши, — сказал мальчик, почему-то смущаясь. Дазай сделал к нему несколько тихих шагов. — Я живу в приюте недалеко отсюда, там почти нечего есть и невозможно жить. Чаще всего я был в подвале и… спал, — Дазай на эти слова подумал, что поэтому Ацуши такой маленький и бледный. — И мне, кажется, девять лет. Зачем вы так близко подходите? — спросил вдруг Ацуши, шугаясь, но Дазай положил забинтованную руку ему на плечо и не дал отойти. Мальчик вдруг что-то понял. Он задрожал.       — Я так рад, что у тебя есть подарок для меня! — воскликнул Дазай с фальшивым восторгом. Для Ацуши его слова были словно бомба, разорвавшаяся у са́мого сердца. — Приятно познакомиться, Ацуши-кун. Меня зовут Дазай Осаму, — и мафиози протянул ребёнку ладонь для рукопожатия.       — У меня… руки заняты… — пробормотал ребёнок. Его взгляд опустел, и только дрожащее тело и сжатые на коробке пальцы (на самом деле это — маленький белый ящичек) говорили о волнении. — Это вам.       Осаму, мыча какую-то мелодию, забрал коробку из рук Накаджимы, не обращая внимания на чужое застывшее тело. Сначала потряс, приподняв брови и уже злясь, а потом затопал ногой, распахивая ящичек: — Итак, что же у тебя в коробочке? Это то, что я просил? — поинтересовался Осаму, а Ацуши сглотнул очень громко, будто сейчас упадёт в обморок. Дазай посчитал, сказал бы он по секрету, что что-то не так с мальчиком. Не могут у ребёнка просто так быть седые волосы. Осаму демонстративно сунул коробку Ацуши под нос, с застывшей улыбкой тихо сказав, — Оу… она пуста, Ацуши-кун.       Ему нравилось наблюдать, как некоторые его слова вызывали у слушателей натуральную беззвучную истерику. Будто удар сейчас хватит. Удар в девять лет — неплохо, Дазай и сам бы хотел такое попробовать.       — Я ничего не брал, — сказал мальчик, а его голосок перестал дрожать. Это достойно уважения (почти). Но лицо ребёнка продолжало быть до ужаса напуганным и грустным. В последние моменты жизни Дазай рассчитывал увидеть в мальчике худшую его часть, а не такую. Даже совестно. — Мне её такой дали, — он посмотрел в глаза Осаму своими, по-детски большими и округлыми. Ацуши был необыкновенно мил, что делало его печальное лицо ещё жалобнее. Кулак слегка зачесался.       Когда Осаму видел такие лица, в нём просыпалась несдерживаемая агрессия.       — Тогда как-то плохо получается, — сказал он пониженным тоном, оскалившись ещё шире. Ацуши, не отрываясь, смотрел за тем, как Дазай снова перед ним присаживается, и подавлял в себе желание рухнуть на колени. Или убежать. Брюнет прикрыл глаза, и его вид стал более дружелюбным. — Ты и подарок не принёс, и полезного ничего не делаешь, — голос Осаму звучал очень расстроенно.       Ацуши опять весь затрясся, продолжая смотреть ему в глаза, не отводя взгляд, и Дазай мог видеть и зарождение его слёз, и то, как они наполняют большие фиолетовые глаза, и как скатываются по лицу. Губы Накаджимы не раскрылись ни на секунду, он не издал и звука. Только плакал. Осаму спокойно, со снисходительным смехом поднял свою руку (мальчик зажмурился) и утёр пальцем мокрые следы с одной щеки.       — Тшш, я же просил не плакать. Ацуши-кун, не расстраивайся, — попросил он. Его тело ощущало странную энергию, которую подавляла «Исповедь». Если Осаму снова повезло напороться на маленького эспера, то это уже становится несмешной шуткой судьбы. Вторую руку Дазай тоже медленно поднял, слегка коснувшись пальцами коротких волос. Чистые, недавно вымытые — запах шампуня всё ещё бил в нос. Осаму тогда сразу пропустил сквозь пальцы мягкие вихры и помассировал кожу на голове Ацуши, чтобы тот прекратил плакать. Тот и прекратил, от неожиданности.       — Зачем вы трогаете мои волосы? — спросил малыш, похлопав мокрыми ресницами и утирая красные щёки. Ему было уже не так страшно, но до холода в сердце боязно, а прикосновения вызвали приятные мурашки. Кожа на его голове была слишком горячей для ребёнка, которого назвали бы здоровым. Дазай осуждающе цокнул, только этим выдавая свою ярость. Ацуши трясся не только из-за страха.       — Тебе нравится? — спросил Осаму, опять дружелюбно и намекающие, подводя Накаджиму к своим словам. Вроде и вопросы, но риторические, даже если маленький ребёнок этого не понимает. — Я делаю это, чтобы тебе было приятно, — продолжил он, начиная массировать чужую голову и другой рукой. На один короткий миг, едва промелькнувший, Ацуши даже закрыл глаза и задрал голову выше, будто тянясь к удовольствию, а его рот приоткрылся, издавая что-то удивлённое. Но это произошло очень быстро, даже Дазай засомневался, что увидел это вместо сбитого с толку мальчика, который всё ещё его боялся. — Никто никогда не гладил твои волосы, Ацуши-кун? — спросил Дазай почти с придыханием, слегка издеваясь. Может, поэтому ребёнку всё ещё было с ним некомфортно. Конечно, никто не гладил. Говорил ли вообще ему хоть кто-нибудь ласковые слова? Однажды, возможно.       — Нет, — подтвердил Ацуши чужие мысли. Рука Дазая стала увереннее порхать по чужим волосам. Как уличного котёнка «заглаживал», чтобы малыш в чём-то уверился. К сожалению, он был недостаточно ответственным, чтобы завести своего собственного котёнка. Но ребёнок уличный — другое, разумеется, дело. — Не надо, — попросил мальчик, отстраняясь. Осаму всё улыбался, улыбался, понимающе и грустно.       Накаджиме не нравилось происходящее, пальцы деревенели от неуверенности и страха. Он почему-то ощущал себя ещё более слабым, чем обычно — если от сильных увечий там, вроде как, дома, можно было отбиться, то сейчас в нём жило предчувствие. Оно говорило: «если тебя сейчас захотят убить, ты не спасёшься». Или это был простой природный страх, кто его знает. Брюнет, уже убивший двоих людей (воспитателей из приюта, а воспитатели — плохие, они заслужили), будто решить не мог, что же с Ацуши делать. Он не убрал своей руки с седой головы.       — Тебе же нравится, Ацуши-кун, — Осаму хихикнул, и вот теперь он больше стал похож на подростка. Его действия были наполнены дружелюбием, но никому не выгодно быть дружелюбным к Ацуши. Никому. — Не бойся меня. Я не хочу тебя убивать, и уж тем более не хочу, чтобы ты был похож на эти два тела, — произнёс он, щёлкая Ацуши по носу, и тому пришлось всю силу воли задействовать, лишь бы испуганно не пискнуть.       — Почему вы так часто произносите моё имя? Это странно, — сказал Ацуши, заправляя разлохмаченные волосы за уши, отведя глаза. Он так часто своё имя даже за неделю не слышал, не то что за минут пять разговора. Его уши были жутко красными, и это сделало улыбку Дазая только шире.       — Оно мне нравится. И так я быстрее запомню его. Вот что!.. — Осаму резко вскочил, будто ему в голову пришла замечательная идея, прямо только-только. Ацуши с любопытством подался к нему. — Раз у меня нет подарка, а ты не хочешь умирать, то есть очень простое решение. Ты можешь стать моим подарком, — защебетал Осаму, кивая со своими словами в такт. Накаджима в который раз распахивал глаза в удивлении, — Я обещаю хорошо о тебе заботиться, — сказал брюнет проникновенно, складывая руки в замок. Ацуши ощутил себя… подарком, который выпрашивают. Что странно, у него самого́. — Как минимум, следить, чтобы твои волосы и щёчки оставались мягкими, как сейчас, — произнёс Дазай чуть потише, открыв глаза и прищуриваясь. Указательным пальцем он легонько ткнул Накаджиме в щёку, нацепив на лицо улыбочку. Ацуши потерялся в том, как к нему относиться, а от того, что его так беззастенчиво трогают, порозовел и свёл брови.       —…Никому раньше не нравилось прикасаться ко мне, — сказал Ацуши неуверенно. Всегда, когда его трогали, у него появлялось тёмное чувство. Либо он чувствовал, что он грязный, противный, либо наоборот — что его пачкают. Никогда касания не были настолько… естественными и приятными, как сейчас.       — Соглашайся, Ацуши-кун. Мне всё-таки нужен подарок.       Ацуши думал недолго. Идти ему было некуда — никто бы не пустил его обратно. Дазай предлагал заботу, и это было настолько привлекательным предложением, что Ацуши практически шагнул к брюнету уже. Осаму ему улыбался. Не по-доброму, но и не злобно, его лицо просто было спокойным. Ацуши даже посмел понадеяться, что ему придают какую-то ценность.       — Ты можешь уйти в любой момент. Просто давай пока выбираться из леса вместе, — предложил Осаму, протягивая ребёнку руку.       — Я думаю, вы хороший, — признался Ацуши, протягивая свою. Он сжал ладонь Дазая своими тонкими пальчиками — от этого непроизвольно возникали мысли о слабости и хрупкости маленького эспера. А ведь Дазай даже не знает пока, что у мальчика за способность. Ну, это выяснится в скором времени. Ацуши посмотрел на тела, коротко и равнодушно, и снова на Осаму. Дазай только сейчас подумал, вспомнив о критериях «нормальности» — понимать, чем является смерть, ненормально для ребёнка девяти-десяти лет. Да поздно уже, Накаджима всё равно рассказал, что он для всех лишний и ненужный. Дазай не врал, что не убьёт его. Кажется, Ацуши это понял. — И вы гораздо лучше их всех, — пробормотал он под нос себе. Дазай почти хмыкнул. Какой обиженный ребёнок.       Осаму подхватил его на руки, и Ацуши пискнул.       — Ты только посмотри на свои ноги, они же все в крови! — воскликнул Дазай. На маленьком ребёнке вся эта кровь, незажившие ранки и грязь выглядели более чем неприятно. Как противоестественное, особенно на таком чистом теле с белой одеждой. — Как на таких ходить? Лучше я тебя понесу.       Дети рано или поздно начинают хныкать, особенно если им идти долго или у них что-то болит. Это очень раздражает, и Дазай не знает, сможет ли он сдержаться в таком случае. Лучше уж так. Можно действительно представить, что на руках у него — любимый питомец. От сладости фразы зубы почти свело.       — Н-не надо! — заволновался Ацуши. Его голову случайно прижали к чужой груди, и сквозь все слои одежды мальчик вдруг услышал, как чужое сердце ухает. Он отодвинулся моментально, чуть не упал, и за Дазая схватился. От собственной неуклюжести и неловкости Ацуши снова покрывался краской.       — Такой лёгонький, — протянул Дазай, будто в своих мыслях. Ацуши как-то пытается от него отстраниться, будто от страха ощетинивается, но сейчас прекращает. Сопротивлялся больше для проформы, чем от реальной необходимости. Улыбка по привычке появлялась на полузабинтованном лице. — Ты, наверное, голоден? Я бы тоже поел. Потом зайдём куда-нибудь, в кафе, например, — расписывал он, уже делая шаг с поляны, вперёд. Ацуши не мог решить, куда смотреть, поэтому так получалось, что он всё время Дазаю в глаза пялился. Это, на самом деле, не очень вежливо. Следующие слова Осаму заставили его сжать зубы и взгляд наконец-то отвести, потому что тон парня становился всё более ядовитым, — Только сначала нужно прийти к тебе в приют и поговорить с воспитателями, которые отправляют ребёнка на смерть, ещё и без подарка. Совсем бессовестные.       Ацуши эта фраза почему-то смутила, хотя Дазай находил её забавной и ироничной. Накаджима склонил свою голову, прячась. Ох уж эти люди, планировавшие, что им дадут отсрочку, пока какой-то ребёнок носит пустую коробку, без нужных вещей в ней. Планировали, что пока Осаму будет срывать свой гнев на ребёнке, лишь бессмысленном посыльном, они смогут подготовиться к его приходу. Или даже к приходу подкрепления из бойцов мафии.       Но зачем Осаму срывать на ребёнке свою злость, если он может просто прийти к зачинщикам и устроить «выговор» им лично? Незачем.       Дазай слегка расшевелил Ацуши, коснувшись его щеки. Мальчик поразительно быстро вздрагивал и жмурился, когда его касались. Мило. Абсолютная жертва, нужно обладать силой воли, чтобы не попытаться пришить. Ацуши смотрел на него во все глаза, снова, едва открыл их; напомнив себе, что опасности сейчас нет. К прикосновению он подался извиняющимся жестом. Губы Осаму тронула неуспевающая исчезнуть усмешка.       — Спасибо, — серьёзно сказал Ацуши, выпрямив спину и задрав голову. Дазай так же серьёзно кивнул, продолжая шагать прочь из леса. — А как же ваш чай? Вы его просто оставите там?       — Мы сюда ещё вернёмся, — пообещал Осаму, внимательно уклоняясь от острых веток деревьев, шагая по только ему известному странному пути. Пути до приюта. — Будешь… — Дазай задумался, отбирая хоть одну не слишком подозрительную фразу. Пожал плечами, убрав очередную ветку, которая могла бы зарядить по голове ребёнку. —…будешь моим любимым подарком, Ацуши-кун, — пообещал он небрежно.       Фраза всё-таки прозвучала как-то неправильно, но Ацуши не из чего было выбирать. Почему-то он решил довериться Дазаю.       — Как мне вас называть? — спросил Накаджима. Голос прозвучал немного застенчиво — Ацуши ведь совсем недавно называл Дазая страшным убийцей, чуть не плача.       — «Дазай-сан». Теперь ты мой, — сказал Осаму так, будто это было непреложной истиной. Дазай никак решить не мог, заводит он верного пса, или кота, которому будет потакать. Поживут — увидят. Чтобы Ацуши не слишком пугался, брюнет добавил чуть мягче, — А я твой.       — Хорошо, — без пререканий согласился Ацуши. Он чуть подвинулся, удобнее устраиваясь, наконец-то обращая внимание на свои ноги. Они успели уже и поцарапаться, и просто испачкаться. Туфлей Накаджиме почему-то никто не дал. — Спасибо, что взяли на руки, Дазай-сан. Ноги очень болели.       Ацуши постарается стать не разочарованием хотя бы для Дазая Осаму. Страшного убийцы, которого испугались воспитатели и директор.

— Ацуши-кун, подожди снаружи. Я ненадолго, — сказал Дазай, странно ему улыбнувшись и расслабленно заходя за приютские ворота.