Часть 1
12 февраля 2020 г., 21:28
Борис влюбляется каждые две недели, и любовь эта слишком воздушная, как трип от какого-нибудь чая из грибов: легкая, не длящаяся и суток, пустая.
Борис влюбляется каждые две недели, и любовь эта закручивается на поцелуях ниже живота и смятых простынях, на партнерах, лица которых Борис правда старается запомнить, но в итоге всё же припомнить может не всех. Совсем не та любовь, о которой пишут в книжках.
Любовь эта у Бориса Павликовского похожа на рассыпанный порошок метамфетамина — тоже длится около двенадцати часов и вызывает после лишь усталость легкую. И Павликовский, пусть и не зависим от неё так сильно, что его ломало бы от нехватки, всё равно не прекращает.
Борис влюбляет в себя куда искуснее, чем влюбляется сам, но зачастую не замечает этого ни разу — эффект его влюбленности оставляет после себя горечь, и Павликовскому не до чужих чувств. Впрочем, те тоже гаснут довольно быстро, ведь дальше постели не тянутся.
Борис сказал бы, что не переборчив в партнерах, но это будет ложью — он не спит с кем попало, хотя именно его и можно посчитать этим “кем попало”. Он и не со всеми из них спит, если уж быть честным, порой просто проводя вечера в интересной компании за самокруткой или полувыдохшимся пивом.
Секс, конечно, тоже есть, в подобных отношениях он присутствует чаще, чем отсутствует, — с девушками чуть чаще, чем с парнями, — но не со всеми из них именно такой секс, который Борис хочет. Такой, который, как Борис выразился бы на своём жаргонном русском: вытрахал бы все мозги. Такой, который был бы ахуенным.
Лукавить ни к чему, конечно, были отличные партнеры, с которыми не хотелось просто на одну ночь. Была девчонка из Топики, которая носила мешковатые джинсовые комбинезоны и работала в местном магазинчике 7элевен; она напоминала Борису чем-то Котку, но от Кайли в ней на самом деле ничего и не было вовсе. Она была хороша во всех аспектах, и Борис не может припомнить, почему они расстались.
Был ещё парень из Бостона, но тот был хорош только в постели — делить с ним что-то ещё Борис не хотел и не задумывался.
Но были и плохие партнеры, секс с которыми оказывался просто отвратительным, напоминающим его первый раз на парковке за супермаркетом с девчонкой, которую он даже не знал. После таких встреч Борис чувствовал себя опустошенным, неудовлетворённым и в какой-то степени раздосадованным, отчего его эфемерная влюблённость испарялась и гасла, будто затушенная порывом ветра.
И был Майлс, который сам оказался наркотиком — тем единственным исключением, за которое Борис зацепился внезапно слишком ощутимо.
Майлса он встречает на рок-фестивале в Чикаго, где играют знаменитые имена, малоизвестные группы и исполнители, давно уже вышедшие в тираж — тот приезжает один, без компании друзей, в отличие от Павликовского, который свою компанию потерял ещё в первый день фестиваля. На самом деле Борис не помнит точно, как оказался здесь, не на самой Лоллапалузе, — он помнит, как словил попутку и с компанией ребят доехал до Гранд-Парка на фестиваль, — а именно здесь, у самой дальней сцены с парковкой поблизости и скудной аудиторией, слушающей выступающего паренька на сцене.
Борис честно не помнит, как его занесла нелёгкая в такую даль от эпицентра веселья, но он, наверное, навсегда запомнит этого парнишку, который голосил со сцены, пока его, Бориса, выворачивало остатками позднего обеда. То ли от количества выпитого, то ли от дерьмового пения мальца.
— Ещё пара его фальшивых нот, и я присоединюсь к тебе.
Майлс произносит это с легкой насмешкой и пренебрежительной гримасой на лице, а Борис глядит на него озадаченно, не уверенный, с ним ли вообще разговаривают. Как оказалось — с ним.
Фэйрчайлд, стоящий и без того достаточно близко, чтобы заметить этот его конфуз, подступает ещё на пару шагов ближе, и Борис тормозит его резко протянутой вперёд рукой. Его всё ещё мутит и голова идёт кругом, но в целом он даже чувствует себя намного лучше.
Майлс же протягивает ему бутылку с водой, и в глазах Павликовского слывёт уже чуть ли не святым, когда, вдобавок ко всему, впихивает тому в руки пачку крекеров.
— Здесь ничего кроме хот-догов нет, а ближайшая закусочная, кажется, на другой стороне улицы, так что наслаждайся пока этим.
Борис не спорит и зажевывает неприятный привкус во рту сырными крекерами, наблюдая за своим новым знакомым, который в очередной раз кривится на бездарно исполненную песню. Он симпатичный, — так думает Борис, разглядывая в открытую Майлса поверх бутылки с водой. Определённо, Майлс Фэйрчайлд симпатичный с этой своей бледной кожей и аристократическими чертами, но всё же не совсем во вкусе Бориса; у Павликовского нет определённых параметров, которых он придерживался бы, и он не то, чтобы чересчур избирательный в своих связях, но Майлс все равно даже близко не походит на тех, с кем обычно Борис спит, и уж тем более на тех, с кем он не только спит.
Майлс словно закрытая книга, страницы которой Борис, сколько бы ни пытался, прочитать не может. Он непривычный и в какой-то степени новый, не похожий на других, и Борис цепляется, будто на крючок.
За один вечер на музыкальном фестивале Борис узнает о Майлсе почти всё и ровным счетом ничего; тот говорит о младшей сестре, любимой музыке и лошадях, а Борис на волне пьяной эйфории слушает, но не прислушивается. И тоже говорит, возможно, даже больше, чем Майлс хочет слышать.
Борис разбалтывает едва ли не всю свою подноготную, начиная от воспоминаний из самого детства и заканчивая путаными попытками вспомнить вчерашний вечер. Он едва не захлебывается словами и не сразу замечает, как вместо того, чтобы слушать музыку, они оба отходят к парковке, слушая друг друга.
Они проводят вместе весь вечер, поедая дешевые хот-доги с дерьмовым кетчупом в кузове чьего-то грузовика, припаркованного не так далеко от сцены, и попивая прохладное пиво. Майлс покачивает ногой в такт доносившейся со сцены музыке, а Борис смотрит на его тонкие пальцы, нервно постукивающие по колену — привычка, которую уже успел заметить у него Павликовский.
Это оказывается действительно хороший вечер, даже не смотря на то, что около двух часов назад Борис чувствовал себя правда достаточно паршиво. И эта ночь тоже оказывается просто отличной, наверное, одной из лучших за последние пару месяцев.
Прожектора горят над головами, музыка разносится по парку и прогретый за день воздух уже начинает наполняться прохладой, остужая разгоряченные тела. Борису правда нравится здесь, и ему не хочется уходить так скоро, ему хочется остаться здесь, в этом мгновении, всю ночь напролёт. Ему хочется задержаться в этом чувстве зарождающейся влюблённости подольше, как ему хотелось бы продлить эффект кокса. А ещё ему хочется побыть подольше с Майлсом, потому что тот тоже внезапно нравится — он оказывается куда более ценным открытием для Бориса, чем хоть какой-то из исполнителей на этом фестивале.
И Павликовский хочет сказать ему об этом — он в принципе хочет сказать всё, что приходит ему на ум, будь то какой-то пустяк о местном климате или нечто важное, как дикое желание поцеловать сейчас Майлса, — а потому, затянувшись сигаретой, он поворачивается к Фэйрчайлду, готовый выложить всё как на духу, когда тот порывисто тянется вперёд и целует его.
Определённо, это во много раз лучше каких-либо слов, которые Борис собирался сказать, и потому он спешит ответить на поцелуй и даже тянется рукой с зажатой в пальцах сигаретой к лицу юноши, но Майлс уже отстраняется, с гримасой отвращения кривя носом.
— Ну и дерьмо! Тебе обязательно нужно было делать затяжку? Как ты вообще эту мерзость куришь?
Майлс причитает, но от ещё одного поцелуя не отстраняется и от последующих за ним тоже, что у Бориса едва ли дыхания хватает, чтобы отстраниться самому и затушить чёртову сигарету. Ему кажется, будто он закинулся чем-то, хотя последнюю дозу принимал ещё позавчера, но ощущение не проходит, и он вжимается в Майлса так, будто у того на губах остатки кокаина, будто сам он — желанный наркотик.
Они целуются, пока хозяин пикапа не возвращается и не сгоняет их с кузова, и Борис спорит с ним, мешая слова с русскими ругательствами, а Майлс стоит, сложив руки на груди, и ждёт, когда перепалка закончится.
Борис влюбляется уже привычно для себя, на одну ночь и позднее утро, — на таких фестивалях именно так и бывает, — потому он не знает, где именно что-то пошло не так.
Борис себе ничего не снимает, в плане гостиничного номера или хостела, предполагая, что ночевать ему придётся либо на заднем сидении машины, либо на траве в парке под пьяные песни посетителей фестиваля. Не так уж и плохо, учитывая, что в Чикаго сейчас жарко, но довольно дерьмово, когда Павликовский задумывается о том, что поцелуев от Майлса становится недостаточно. И он старается заговорить об этом, мешая слова с ленивыми поцелуями на коже Фэйрчайлда:
— Как насчёт того, чтобы… ну, уйти отсюда?
— Гостиница, в которой я остановился, за углом, — Майлс отстраняется, оглядывается растерянно по сторонам, словно ища взглядом этот самый угол, а Борис глядит на него, откровенно цепляясь взглядом за полные губы и раскрасневшиеся скулы парня перед собой.
Наверное, будь у него с собой хоть что-то, Борис определённо закинулся бы, чтобы ощущения стали куда ярче, но у него ничего нет, а ощущения от прикосновений холодных пальцев Майлса к коже почти сродни тому, когда он снюхивает дорожку кокса — это чувство эйфории и острейшего счастья. Борис вновь целует Фэйрчайлда, забывая о наркотиках и утопая в другом, похожем ощущении.
Когда они заваливаются в гостиничный номер, волшебство словно гаснет, а чувство легкости и влюблённости ощущается обыденностью — всё развивается по самому обычному, скучному сценарию, к каким Борис привык; обычные поцелуи, пальцы, дёргающие за футболку, горячая кожа и мягкая гостиничная постель.
Борис не супер ловелас, возможно, только на словах, преувеличенных вдвое, но даже так его опыт в постельных делах довольно не скромен. Оттого, стягивая с Майлса водолазку и толкая его на кровать, он почти не думает, действуя на автомате, пока Фэйрчайлд не щёлкает его по носу.
— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, — Майлс смотрит с насмешкой, вызовом и с каким-то непонятным ощущением напряжения, что Борису до остервенения хочется сцеловать это выражение с его лица. — Мне, на самом деле, всё равно, лишь бы тебя на меня не вырвало, и ты не кончил спустя три минуты после начала. Это будет печально.
«Это будет дерьмово,» — мысленно поправляет его Борис, но вслух добавляет лишь грубое в произношении: — Завали.
Майлс смеётся тем смехом, который весь вечер сводил Павликовского с ума, и это ощущение лёгкости возвращается, словно обухом накрывая с головой.
Борис может поклясться, что сначала их секс был неловким, каким он бывает у едва познакомившихся двух людей, и он не знает, когда это изменилось. Возможно, после первого протяжного стона Майлса именем Бориса или его податливостью, перемешанной с дерзостью, трудно сказать наверняка. Борис в принципе и не задумывается об этом; ему просто хочется больше. Ему хочется всю ночь напролёт, и Майлс даёт ему это.
Они проводят вместе всю эту ночь, делая перерывы на разговоры, холодное пиво и горячую пиццу, доставленную им после двух часов ночи. Майлс пальцами перебирает запутанные волосы Бориса, и тот едва не засыпает, пока не ощущает, как Фэйрчайлд дергает его за прядь, напоминая оставаться бодрствующим.
— Хочу ещё, — Майлс выдыхает с ноткой капризны в голосе, и Борис поворачивается к нему, оглядывает его профиль и думает о чём-то и ни о чём одновременно.
— Там ещё осталась пицца, кажется, но с пивом проблемы, — лениво переворачиваясь на бок, Борис оглядывает полумрак номера. — Это была последняя бутылка.
— Это, конечно, круто, что у нас есть чем перекусить, и отстойно, что нет чего выпить, но я не это имел в виду.
Борис смекает, что именно имел в виду Майлс, когда тот прижимается влажными горячими губами к его губам, и на поцелуй отвечает жадно, почти не думая ни о чем, кроме того, что парень под ним похож на россыпь разноцветных таблеток, которые Борису часто толкает один знакомый в Нью-Йорке.
Наутро они разговаривают наполовину; Павликовский привычно болтает о разных мелочах, а Майлс отмалчивается большую часть времени, вклиниваясь в разговор лишь изредка, когда Бориса заносит в непроходимые дебри неизвестных слов, и он заменяет их знакомыми русскими. Павликовский не замечает, но Майлс всегда улыбается этой его особенности, прислушиваясь и беззвучно повторяя неизвестное слово губами, словно пробуя его на вкус. Вместо этого Борис глядит на бледную кожу Фэйрчайлда и засосы, которые оставлял на его шее и плечах вчерашней ночью, внезапно понимая, что, наверное, нужно было быть чуть осторожнее — выглядят те довольно болезненными.
Майлс, впрочем, не жалуется, доедая остатки уже подсохшей пиццы и потягиваясь на стуле, пока Борис досчитывает часы до того момента, когда эффект метамфетаминовой влюблённости закончится и он отправится обратно в Нью-Йорк или ещё куда-то, куда его занесёт нелегкая.
У Бориса всё схвачено; его разноцветные, как запрещённые таблетки с рисуночками, влюблённости стабильно раз в две недели заставляют поверить, что всё правильно. Они сносят барьеры и расслабляют, но настойчивая мысль остаётся где-то на задворках разума, что это ни капли не походит на то, что было в Чикаго.
Борис влюбляется каждые две недели, но в этот раз все идёт не по плану, потому что, кажется, что-то где-то сломалось и он просто не знает, что теперь делать.
Он встречает Майлса спустя месяц и не думает, что заканчивалось вообще.
Они сталкиваются в городе, и у Бориса словно сальто внутренности делают — Майлс выглядит отлично со своими идеальными кудряшками и дорогим пиджаком, когда сам он, наверное, походит на запойного пьяницу, только выползшего из своей берлоги с этими всклокоченными волосами и в провонявшем сигаретами свитере. Борис понятия не имеет, что именно тот находит в нем, а Фэйрчайлд же будто не замечает ничего вовсе и поцелуем клюёт в уголок губ, пальцы задерживая в спутанных грязных прядях волос на затылке Бориса.
Они беседуют почти целый день, как беседовали тогда на фестивале, и Павликовский правда не уверен, что закидывается вновь этими чувствами, потому что не уверен, что они вообще проходили — он всё так же ощущает эту легкость и вибрирующее желание, эту эйфорию от нахождения Майлса рядом.
И, наверное, Борису хочется поцеловать Фэйрчайлда вновь, как хотелось и тогда, в кузове чужого грузовика под резкие звуки гитарного соло, но вместо этого он закуривает, прекрасно помня, как Майлсу это не нравится, но прекрасно понимая, что сейчас это необходимо.
Они разговаривают до позднего вечера, пока Борис, наконец, не затыкает себя самого и не целует Фэйрчайлда грубо, прикусывая нижнюю губу. Они разговаривают до тех пор, пока на улице не начинает темнеть, а пальцы не начинают замерзать, и на этот раз Павликовский зовёт Майлса к себе.
Они пьют, завалившись на кровать в одежде, и не смотрят телевизор, который Борис включает для фона. Они целуются так, словно и не расставались, и Майлс тихонько напевает мелодию, которая доносится из телевизора прямо в губы Бориса, отчего того возбуждение волной накрывает.
Это продолжается дольше двух недель, и Борис прекращает считать. Он полностью в Майлса, начиная с первых же двадцати минут общения на фестивале, но замечает это куда позже, в одну из ночей, которые проводит с ним в постели.
Майлс чаще невыносимый, капризный и дерзкий, глядящий с вызовом и бесцеремонно выдёргивающий изо рта Бориса незакуренную сигарету, но он забавный, заботливый и милый, особенно, когда рассказывает о своей младшей сестре. Ещё он невыносимо горячий и удивительно податливый, что Павликовский с поражением признает, что, наверное, у него просто не было шансов. Жадно целуя губы Фэйрчайлда, он надеется, что этих шансов не было не у него одного.
Майлс, хотя, не влюбляется сразу; он вообще не задумывается о любви и приходит к ней постепенно, когда игнорировать очевидное не получается больше. Возможно, он признает это, тоже лёжа в постели рядом с Борисом, а, возможно, приходит к этому за легкой и непринужденной беседой с Флорой, которая не перестает расспрашивать о Павликовском. Может эта мысль посещает его в обед или когда он гладит нос Самсона и чешет его гриву, вряд ли это имеет большое значение.
Майлсу нет особого дела до любви, потому он не говорит о ней с Борисом, предпочитая то, что есть сейчас, и не желая это рушить.
Полтора месяца пролетают словно несколько дней, и Борис не станет скрывать, что последняя неделя была поганой во всех аспектах — у него почти случился передоз, он чуть не загремел в больницу, он лишился мелкой подработки и он не виделся с Майлсом почти полторы недели. Он весь был словно оголенный провод, и ему правда хотелось кому-нибудь втащить. И ему правда хотелось Майлса, не только, чтобы снять напряжение, но просто уткнуться и задышать хоть немного, потому что тот все ещё приносил с собой то чувство эйфории.
И Борис долго висит на трубке, слушая сначала гудки, а потом недовольное ворчание разбуженного Фэйрчайлда, прежде чем грубо прервать его и бросить нервное:
— Ты можешь, blyat', ne vyebyvat'sya и просто притащить свою задницу сюда?
В ответ Майлс молчит некоторое время, будто осмысливая сказанное Борисом, и переспрашивает уже чуть более устало, явно сдаваясь.
— Ты хочешь, чтобы я приехал к тебе сейчас?
— Я именно так и сказал.
— Ты накудахтал чего-то непонятного и смешал это со своим корявым английским, не вини меня, если я не могу расшифровать твои ребусы сию секунду.
Борис слышит, как тот начинает собираться и облегченно выдыхает, едва не роняя скомканное ‘люблю тебя’, но вовремя тормозя себя.
Майлс приезжает спустя непомерно много времени — Борис выкуривает уже третью сигарету и допивает вторую банку пива, собираясь уже перейти на крепкий алкоголь, когда Фэйрчайлд, наконец, показывается на пороге. Он бесцеремонно выдергивает изо рта Бориса недокуренную сигарету и быстро чмокает его в уголок губ, а сам Павликовский едва ли не забывает, как дышать — Майлс выглядит уютно. Взъерошенный, потирающий сонно глаза, в мягких хлопковых штанах и в растянутом у горловины свитере.
Борис тянет его в поцелуй и сопротивления не получает, а когда прижимает ближе к себе, слышит тихое:
— Я не хочу.
Борис не спорит — он тоже не в настроении сейчас для секса, но ничего не может с собой поделать и спрашивает, возможно, надеясь услышать что-то, что давно хотел.
— Если ты приехал не за этим, тогда зачем? — на вопрос Майлс удивлённо вскидывает брови, походя на совсем юного мальчишку. — Ты мог послать меня нахер и не приезжать.
— Мог бы, и мне даже хотелось так сделать, — кивает Фэйрчайлд, — но мы не виделись полторы недели.
Борис понимает. Он понимает, как никто другой, что значит — не видеться две недели с человеком, с которым эти встречи почти необходимость.
— Что случилось? За эти полторы недели? — Майлс устраивается рядом с Борисом на одной подушке, а Павликовский смотрит на него и не знает, с чего именно ему стоит начать.
— Некоторое дерьмо, но теперь уже лучше, — наверное, он не хочет углубляться в подробности и рушить умиротворяющее настроение гадкими и неприятными воспоминаниями, оттого и замолкает после этого.
— Тебя обнять? Маленькая ложка и всё такое?
Борис в душе не ебет, о каких ложках говорит Майлс, но объятия ему, наверное, правда не помешают, и он кивает.
Они не встречаются, и Борис не уверен, почему именно. Наверное, они могли бы, но Павликовский не предлагает, а Майлс не выглядит так, будто хочет, и они оставляют все так, как есть, пусть Борис и внезапно понимает, что уже около двух месяцев не влюбляется кислотной одноразовой любовью в случайных незнакомцев.
Он не ищет себе кого-то нового, потому что с Фэйрчайлдом всего достаточно; они говорят о литературе прошлых веков, слушают Бон Джови и Аэросмит и целуются в полумраке комнаты. Они даже раскуривают пару самокруток, пока смотрят позднюю трансляцию Чужого по телевизору — Майлс правда старается внимательно следить за сюжетом, но настойчивые поцелуи Бориса, которыми тот слюнявит его шею и ухо, едва ли позволяют сосредоточиться.
Кино они всё же досматривают, но не говорят о впечатлениях, хотя Борису хочется — он может говорить о кино часами, но сейчас ему почти физически тяжело прекратить целовать губы Майлса, а тому едва ли под силу остановиться отвечать на эти поцелуи.
Борису трудно описать секс с Майлсом; все те эпитеты, что приходят ему в голову, окрашены жаргонным русским и едва ли Фэйрчайлд их поймёт, если решится спросить. Сам Борис порой их не понимает. Но это определённо хорошо. Это куда лучше, чем просто хорошо.
Майлс кажется идеальным в этом плане, всем тем, что Борис когда-либо хотел, и секс с ним оказывается едва ли не самым лучшим, тем самым исключением, тем самым удивительным. И бывают моменты, когда Павликовский реально задумывается, какого черта тот с ним вообще рядом забыл, учитывая, что, по мнению самого Бориса, он мог бы найти и лучше. Такие моменты, конечно, очень редкие, только когда Павликовский словит плохой трип и его будет выворачивать над унитазом, но они все же есть. И Майлс о них знает — стал свидетелем однажды и выслушал приличную тираду, преимущественно на русском, но с парой особо ярких слов на английском, после которой в принципе ничего не изменилось. Фэйрчайлд, конечно, мало что понял тогда, но неважный настрой уловил и, сидя на бортике ванны, смотрел на свои кроссовки, пока словесный поток Бориса не иссяк. Он тогда ограничился лишь лаконичным ‘идиот’, брошенным, когда Павликовский уже смолк.
Сейчас же Борис едва ли задумывается о чём-то подобном, потому что Майлс правда выглядит довольным. Он тяжело дышит под ним и руками тянет Бориса к себе ближе, на выдохе повторяя его имя, а Павликовский вжимается в него сильнее, губами размазывая поцелуи по шее и щекам.
Им правда хорошо вместе; Павликовский едва ли не захлёбывается потоком бессвязной ругани на русском и польском, когда Майлс под ним ерзает, поддаваясь навстречу. Он едва ли не задыхается от напористых поцелуев, когда Фэйрчайлд чуть выгибается, словно намекая, в каком темпе хочет, чтобы Борис начал двигаться.
— Tvoyu zh mat', — выдыхает Павликовский, ладони подсовывая Майлсу под спину и обнимая его крепче, когда дыхание перевести останавливается. — Blyat', eto akhuenno.
— Ты материшься? — Майлс спрашивает на выдохе, носом утыкаясь куда-то в изгиб шеи Бориса. Он не знает наверняка, но по произношению ему кажутся слова знакомыми — Борис часто не прочь ругнуться на чужом языке, оправдываясь тем, что английский на это дело не богат словами. — Сейчас? Серьёзно?
— Ощущения такие, — убирая кудрявую челку со лба Майлса, говорит Павликовский, прижимаясь губами к его виску. — В хорошем плане.
— М-м? — Майлс ерзает, наверное, желая продолжения, но Борису теперь жизненно необходимо поговорить, и он опирается на локти, нависая над парнем, и быстро чмокает того в нос, не давая прервать.
— Знаешь, какое слово подходит для описания этих ощущений?
Майлс глядит на него со смесью легкой обиды, интереса и ещё чего-то, что Павликовский настойчиво старается игнорировать, хотя, наверное, хотел бы заметить.
— Хорошо? Очень хорошо?
— Akhuenno, — произносит, наконец, Павликовский, вновь толкаясь в Майлса и ощущая, как тот под ним весь вздрагивает. — Это как ‘чертовски хорошо’. Только лучше. Akhuenno. Повтори за мной.
— Не думаю, что сейчас самое подходящее время для изучения чужого языка, Борис, — Майлсу хочется смеяться, потому что Павликовский забавно хмурит брови, но ещё ему хочется, чтобы тот прекратил болтовню и продолжил прерванное занятие. — Позже… Научишь меня позже...
— Ладно, zanuda.
Борису правда кажется, что он не просто затянулся дурью, у него ощущение, будто жменю кристалликов эфедрина слизнул с тыльной стороны ладони — внутри клокочет и всё кажется таким ярким, словно подкрутили настройки. И Майлс под ним кажется пиздецки волшебным, требующим больше внимания, больше поцелуев, больше резких движений.
Он не против грубости — ладоней на шее, пальцев во рту или укуса на ключице, — и Борис каждый раз с едва ли не удвоенным упоением сцеловывает жадными поцелуями стоны у того с губ. Майлс не против, если Павликовский потянет за волосы, пока будет увеличивать темп, и не против любой неудобной позы, какая бы не взбрела Борису в голову.
Павликовский, правда, редко бывает грубым, — лишь под настроение, когда его возбуждение смешивается со злостью, что бывает крайне нечасто, потому что злиться ему обычно не на что, но когда это случается, Майлс по особенному крышесносен.
Борис так же бывает предельно нежным; он может с упоением покрывать поцелуями спину, прижимать жадно к себе и нашёптывать в ухо какую-то чепуху на русском, которую Фэйрчайлд не понимает, но которая ему нравится в тембре и звучании голоса Бориса. Некоторые слова Майлс запоминает, по крайней мере, старается запомнить, а некоторые у него даже повторить не получается и он о них забывает. На деле он забывает почти обо всём, понимая в какой-то степени, о чем именно говорил Павликовский, сравнивая их секс с затяжкой коксом.
Это лучше таблеток.
Майлс, забравшийся с ногами на стул, жующий наспех собранный Павликовским бутерброд и перебирающий все те странные словечки, которые слышал от Бориса — это, определенно, лучше любых таблеток.
Он выглядит расслабленным, удовлетворенным и ‘своим’, как выразился бы Борис, если бы взялся описывать его сейчас. Он определённо назвал бы Майлса своим, с этими засосами на шее, — уже более аккуратными, в отличие от первого раза, — и в этой старой футболке с логотипом группы The Rolling Stones с высунутым языком — одной из футболок Бориса, которые он особенно любил.
Задумчиво дожевывая бутерброд, Майлс припоминает хоть какие-то слова, которые слышал от Павликовского недавно, и спрашивает:
— Что значит ‘Eshka’?
— Экстази, — откусывая кусок вафли, говорит Борис, и выражение его ни капли не меняется, словно Фэйрчайлд спрашивает его о погоде. Майлс же на ответ чуть хмурится — он не принимает ничего из того, чем закидывается обычно Борис, кроме, пожалуй, вчерашней самокрутки с марихуаной, но от неё только и было, что чуть веселее. Он не особо даже хочет пробовать что-то, особенно после того, как увидел, как Бориса выворачивает наизнанку после каких-то препаратов. Оттого от упоминания наркотиков он фыркает, сводит недовольно брови к переносице и интересуется:
— В твоём словарном запасе есть какие-то нормальные слова?
— Kakie imenno slova tebe nuzhny, detka?
— Звучит ужасно, — Майлс кривится, а Борис смеется, отправляя в рот последний кусочек вафли. — Все слова будут звучать так?
— Нет? Разве то, что ты уже слышал от меня, звучало ужасно?
Майлс пожимает плечами, задумываясь и припоминая, а Борис довольно улыбается — они сидят так уже полчаса; Борис заканчивает с завтраком, а Майлс интересуется русским. Его вопросы оседают приятной тяжестью внизу живота, напоминая Павликовскому о прошлой ночи, и Борис правда сдерживает себя, чтобы не потянуть того в очередной поцелуй.
Майлс никогда не уходит рано утром, всегда оставаясь едва ли не до обеда, и Павликовскому это нравится, пусть он никогда и не просит того задержаться подольше. Это в какой-то степени отделяет эти отношения от двухнедельных лсдшных увлечений и наводит Бориса на мысль, что у них куда серьёзнее, чем они оба думают.
— ‘Konchenyy kretin’? — Майлс выгибает вопросительно бровь и глядит на Бориса с интересом, а тот лишь посмеивается.
— Наш сосед справа. Точное его описание, говорю тебе. Тот ещё говнюк.
Фэйрчайлд усмехается, но никак не комментирует сказанное, опуская взгляд, а Борис так и не замечает за собой невзначай брошенного ‘наш’.
Борис влюбляется каждые две недели стабильно. Он влюбляется лёгкой и пыльной любовью в незнакомцев, о которых чаще забывает, чем помнит. Он влюбляется каждые две недели, но не влюблялся уже больше трёх месяцев, полностью увлечённый, полностью под волной эйфории от чего-то чуть глубже метамфетаминовой влюбленности.
Он притворяется, что всё туманно и неважно, но ему правда спокойнее, когда Майлс ночует у него. Ему правда интересно слушать, что тот рассказывает о родном доме. Ему правда забавно, когда Фэйрчайлд называет его крутым, перебрав со скотчем.
Это всё кажется неважным и пустячным, и, наверное, Павликовский не обращал бы внимания на эти мелочи, будь он под дозой или выпившим, но он слишком трезв и обращает.
Ему нравится Майлс. Нравится не просто выкрученной на максималках наркотической влюбленностью, а этой трезвой, оголенной симпатией, которая словно просверливает внутри дыры, которая словно дышать даёт, когда рядом. Ему нравится Майлс, который сам почти как наркотик, которым Борис уже не просто закидывается, а внутривенно вводит.
Вводит, давая чертов дубликат ключей от квартиры и соглашаясь познакомиться с Флорой на выходных, горячими ладонями забираясь под свитер и споря о том, как правильно следует зажимать гитарные струны. И ловит самый лучший трип с ленивыми поцелуями Майлса на коже, с его долгими, игривыми взглядами, с его неохотными признаниями в том, что у Павликовского в квартире он спит куда лучше, чем дома.
Возможно, что первое впечатление, — то самое, появившееся ещё на рок-фестивале в Чикаго, будто пьянеет от поцелуев Майлса, — было своего рода знаком, Павликовский не знает. Он даже заговаривать об этом не хочет, потому что ощущения от этого странные, но все же однажды не выдерживает.
— Знаешь, наверное, не только секс с этим эффектом, — роняет как-то он, смотря на прижимающего телефонную трубку к уху Майлса. Тот пытается дозвониться сестре, но ни гувернантка Кейт, ни экономка миссис Гроуз пока не отвечают, и Фейрчайлд отвлекается на Бориса.
— С каким эффектом?
— Как будто я shirnulsya, — Павликовский не может быстро подобрать нужное слово и говорит как есть, а Майлс чуть хмурится, постукивая пальцами по колену и продолжая слушать гудки в трубке.
— Принял дозу? — он то ли подсказывает, то ли уточняет насчёт перевода, и Борис довольно усмехается, кивая. — Разве это плохо?
Борис не уверен, наверное, в какой-то степени это не так уж и хорошо, если это не работает в обе стороны, но он уверен, что в их случае всё нормально. И потому он хочет спросить, считает ли сам Майлс это плохим, но тот отвлекается на разговор с Флорой, и Борис теряет запал.
Он просто смотрит на болтающего с сестрой парня и приходит к выводу, что так и есть. Что абсолютно все чувства и ощущения, которые он испытывает к Фэйрчайлду и с ним — с этим эффектом. С эффектом кокаиновой пыли на пальцах и амфетоминовой нирваны на губах, с самым лучшим эффектом, который Борису не хочется менять на двухнедельные пустышки.
