о важности разговоров

— Да-а, как же быстро расходятся сплетни, — кто-то смеялся, а Хван Хёнджин стоял, как вкопанный, и его охватывал ледяной ужас от понимания того, как же быстро расходятся чёртовы сплетни.

***

Студенческая вечеринка в честь начала нового семестра. На крыше снятого под банкет местечка жутко холодно. Хёнджин дрожащими руками кое-как поджигает мятую сигарету, затягивается едким дымом. Становится тошно — сигареты не его и очень крепкие. Ему так хреново, что Хван смотрит вниз с каким-то особым чувством, от которого начинают потеть ладони. Приходится отойти на полшага от ограждения, чтобы это прекратилось. Ему хреново как бы не из-за чего, и это выматывает ещё больше. Новое место, новые люди, новая жизнь, казалось бы, он должен быть счастлив. В чём причина? В том, что он поменял университет и переехал в другой город учиться, бросив всех своих друзей и первую любовь? Которая, кстати, почему-то казалась ему тем человеком, с которым он стопроцентно должен когда-нибудь связать свою жизнь. А теперь ему было всё равно, и в груди уже не колыхалось никаких особых чувств, когда он вертел в голове истёртый годами образ и пробовал на вкус бывшее особым имя. Наверное, он перестал любить её уже очень давно, а осознание пришло только сейчас. Внутри было пусто. Хван Хёнджин ощущал себя совершенно одним на чужой огромной планете под названием «Сеул», и даже тот факт, что в его университете была буквально толпа с виду классных ребят, половина из которых с большой охотой бегала по всем впискам, не умалял этого странного чувства под названием «потерянность». Именно в этот момент на крыше появляется человек. Он не здоровается, не лезет, не задаёт лишних вопросов, только встаёт в паре метров и тоже курит. Очень стильный, темноволосый (даже, кажется, не крашеный). Наверное, местный. Красивый. Нет, не просто «красивый», скорее, харизматичный. Даже несмотря на то, что просто молча затягивается и выдыхает дым. Внезапно Хёнджин вспоминает его. Его имя — Минхо, и они с одного потока. Почему-то, когда Минхо смотрит на него, Хван тут же ловит пронзительно спокойный взгляд, и внутри что-то ухает, оповещая о том, что нужно бежать. То ли от него, то ли к нему: это та самая энергия, которая заставляет тебя бояться и хотеть одновременно. Но Хёнджин вместо всего просто улыбается. Наверное, усталость и алкоголь делают его слишком расслабленным, потому что в обычный день он бы, пожалуй, скорее носом уткнулся в телефон. Минхо никак не реагирует, и Хван спешит суетливо спрятать ненужные эмоции. Лучше просто сделать вид, что ничего не было, думает он, как вдруг получает заинтересованный взгляд и лёгкую улыбку в ответ. Так происходит их знакомство. Они общаются редко, в университете — почти никогда, вне — когда оба выпьют, и почти всегда не наедине. О Минхо Хёнджин знает немного, но ему просто интересно слушать то, что он говорит. Неважно, что. Неважно, с кем. Просто играть в игру или болтать на отвлечённые темы в компании, когда в ней есть Минхо, становится в разы приятнее. Хёнджин не хочет думать. Он не хочет снова использовать ставшее избитым слово «краш». Ему просто интересно. Просто приятно, когда Минхо видно поблизости. И этого вполне достаточно, думает он. Это не мешает ему кидать в чужую сторону заинтересованные взгляды и ловить похожие в ответ. Это прикольно — думает Хван. Будто какая-то игра. Минхо всё равно слишком шикарен для него: кресты в ушах, цепи на шее, кольца — это всё напускное, добавляет стиля, но всё же дело абсолютно в другом. В нём самом. Тёмные, но не чёрные чуть вьющиеся волосы, красивые губы, взгляд вечно из-под полуприкрытых век — тяжёлый и спокойный. Его манера говорить, его умение делать это без слов. Слишком притягивает, чтобы Хёнджин не допускал где-то у себя в голове какие-то крошечные обрывки мыслей «а что, если». «Что, если он смотрит не просто так?» Очень глупо — думает Хван, потому что он словно опять чувствует, что живой, и будто только оттого, что этот парень периодически маячит рядом. Ему даже становится легче завести друзей. Чан, например, чертовски харизматичный парень из Австралии, или Сынмин, который выглядит как студент-отличник, но на деле из тех, о ком говорят «в тихом омуте черти водятся». Живёт он один, и именно в его квартире уже побывала половина потока. На одной из вечеринок они случайно оказываются в щекотливой ситуации — когда Хёнджин крутит бутылку, и её горлышко, предательски удаляясь от симпатичной однокурсницы, останавливается на Минхо. Чёрт. Он, кажется, ещё слишком трезвый. Чёрт. Чужая крепкая ладонь в волосах, дыхание с едва заметным привкусом алкоголя и мятных сигарет, смешок и внезапное: «Я давно хотел это сделать, а ты?» Хёнджину кажется, что сердце проваливается куда-то в желудок. По коже бегут мурашки, и из трезвого он, похоже, становится очень пьяным, потому что охотно тянется к губам напротив и даже не замечает, насколько крепко пальцами сжимает чужую белую футболку. Это бы произошло, если бы Джисон (a.k.a. главный диджей всех вечеринок), не врубил на всю мощность следующий трек, и кто-то совсем рядом не заорал «погнали танцевать». Отвлечься на секунду оказалось достаточным, чтобы Хвана уже утащили на импровизированный танцпол посреди гостиной, параллельно пихая в руку стакан с чем-то там горючим. Новеньким быть тяжело — от тебя не отстают как минимум до середины семестра. И Хёнджин охотно пьёт, причём всё, чего ему только не нальют. Ему определённо нужно выпить, если он хочет поговорить с Минхо. Стоп, а зачем ему говорить с Минхо? Точно, поцелуй. Он должен напомнить, что Минхо задолжал ему поцелуй. Он ведь определённо не будет против? Хёнджин уверен, он не будет против. Как он оказывается в комнате Сынмина, Хван не очень понимает. Впрочем, почему хозяин этой комнаты находится там, а не развлекается со всеми, ему неважно. Он что-то говорит, но сам себя слышит будто в вакууме. Ноги еле держат, комната перед глазами катится кубарем куда-то влево, и Хёнджин понимает, что едва не встретился щекой с полом, только тогда, когда его подхватывают чьи-то (очевидно, Сынмина) руки. А потом резко просыпается. Смотрит на белую стену и ощущает только одно: непонятную панику от того, что не понимает, где находится и кто, чёрт возьми, его сейчас обнимает со спины. Сердце начинает колотиться настолько бешено, что даже дикая жажда и тупая боль в висках обрушивается на него не сразу, а ровно в тот момент, когда Хёнджин ворочается, пытаясь перевернуться на спину. Рядом сонно шевелится Сынмин, и при одном взгляде на него у Хвана в голове одно за другим всплывают воспоминания, складываясь в одну стройную картинку под названием «ты набухался на вечеринке и отрубился», в которой не хватает буквально пары паззлов, но таких значительных. Почему он проснулся в чужой кровати, и где его рубашка. Исходя из того, что рубашка валяется возле кровати, а кроме неё предметов одежды, что находились бы не на своём месте, здесь нет, Хёнджин приходит к выводу, что ничего стрёмного не произошло. Окончательно успокаивает его уже сам Сынмин: «ты минут десять ныл, что тебе жарко, и в итоге просто разделся». Но осадок почему-то всё равно довольно противный. Наверное, это вечное ощущение наутро после пьянки, конец которой ты не помнишь от слова совсем. Точно. Он вспоминает об этом уже по дороге домой, силясь не задремать в такси, и от одной мысли сон как рукой снимает. Он чуть не поцеловал Ли Минхо. Когда от Джисона в какао приходит фотография, на которой он спит в объятиях Сынмина, Хван чувствует себя ещё более тупо. Это совсем не то, как ему бы хотелось завершить тот вечер. — Надеюсь, это вижу сейчас только я, — он сонно набирает ответ. — Я скинул только тебе. Но это и не моих рук дело, — отвечает Хан, — так что без понятия. Телефон отправляется в рюкзак, и Хёнджин сокрушённо вздыхает, откидываясь на спинку сиденья, отчего головная боль заново даёт о себе знать. «Похуй. Похуй, это всё равно ничего не значит». К понедельнику он убеждает себя об этом забыть. Пока чей-то смеющийся голос не заставляет его застыть посреди коридора. «Да-а, как же быстро расходятся сплетни, » — слышит Хван, и по спине проходится холодок. А потом, когда Хёнджин встречается взглядами с говорящим, холодок превращается в нарастающий с каждой секундой страх, от которого становится дурно. Он надеялся, что ему показалось, что он слышал своё имя пару раз и ловил странные взгляды в свою сторону. Он пытался убедить себя в том, что это просто совпадение. Теперь он судорожно ищет глазами Сынмина, который со своей репутацией, наверное, мог бы всё опровергнуть, но натыкается взглядом только на того, кого бы жадно выглядывал в толпе в любой другой обычный день, но только не сейчас. — Минхо, — голос вмиг стал осипшим. Чужое имя так и не прозвучало. Ли посмотрел на него пронзительно, но его лицо выглядело настолько равнодушным, что Хвану захотелось разрыдаться. Даже не вынув руки из карманов, он смерил его долгим, до невыносимого холодным взглядом и только приподнял уголки губ, прежде чем развернуться и уйти. «Как же быстро расходятся чёртовы сплетни».

***

Хёнджину просто хочется сдохнуть. Этого больше не будет. Больше не будет тупых бабочек в животе, не будет выискиваний глазами в коридорах, не будет странных взглядов и ещё одного шанса на поцелуй. Возможно ли, что он драматизирует? Да нет. Тот липовый факт, что Хван переспал с Сынмином на вписке, вполне походит на причину закончить их с Минхо общение, которое едва успело завязаться. Поэтому, когда вся их условно сложившаяся компания решает отметить окончание недели в баре, Хёнджин решительно двигает к выходу из аудитории раньше всех, чтобы не оказаться втянутым в это ни под каким предлогом. Но на лестнице его ловит Чан. — Брось, — он хлопает Хвана по спине. — Сынмин всё двести раз опроверг. Никто уже об этом и не вспомнит. А Хёнджина хватает на одну горькую усмешку. Даже если Ким всё опроверг, он всё равно чувствует каждый грёбаный взгляд в их сторону, стоит им чисто случайно оказаться рядом. Люди обожают строить догадки и перемалывать слухи. Они любят это куда больше, чем правду. Только когда случайно выясняется, что Минхо со всеми не пойдёт, Хван соглашается. Даже сам не знает, почему. Наверное, по той причине, что оставаться одному дома будет ещё противнее. Он весь вечер сидит через стул от Сынмина и напивается, стараясь не отсвечивать. Да, хорошо бы просто напиться и ни о чём не думать. План срабатывает на ура, и после третьего стакана ему, кажется, становится реально хорошо. А когда он тянется налить четвёртый, Ким заботливо отставляет бутылку в сторону. Тот ничего не говорит, но Хёнджин понимает, почему. И смиряется: продолжит набухиваться, как чёрт, — обязательно натворит что-то ещё. Под закрытие бара всё веселье плавно перемещается в квартиру Сынмина, и Хёнджин даже почти не ломается и не отнекивается: хорошо, он поедет. Это будет отличный повод ещё раз показать, что между ними действительно ничего нет. Вот только дыхание резко перехватывает, когда Хан, что сидит рядом в такси, завершает короткий звонок и радостно оглашает: «Минхо сказал — подъедет». Хван Хёнджин настолько старался не смотреть — ни в коридорах, ни на улице, ни в кафетерии, что уже и забыл, как на него действуют глаза Ли Минхо. Поэтому, когда он видит парня в дверях, сердце начинает колотиться будто об самые рёбра, но отвести взгляд всё равно не получается. Вместо него это делает Минхо, пожимая руку Чану и вместе с ним начиная тут же над чем-то смеяться. А Хван только глушит ёбаные эмоциональные фейерверки смесью соджу с пивом, что плещется в стакане. Он даже уже не чувствует никакого эффекта от выпитого час назад. Ощущение времени куда-то теряется по мере того, как Хёнджин ищет любого, с кем бы поговорить, только бы не чувствовать этой непонятной тяжести. В конце концов он выходит покурить и натыкается на курящего же Чана. Кажется, Хван больше этого не вынесет. — Я понимаю, это паршиво, — Чан выпускает в промозглый воздух облачко дыма и бросает ободряющий взгляд в сторону Хёнджина. Улыбается. Улыбка Чана всегда обладала свойством исцелять, и даже сейчас это ощущается. — Пройдёт. Странно, он даже почти не удивился, когда Хёнджин просто поставил его перед фактом. Даже самому Хвану и того тяжелее было поверить, когда он сам себе осмелился сказать: «У тебя, блять, краш на Ли Минхо». — Нет, — он мотает головой, тушит сигарету и глупо усмехается. — Я не могу так, хён, — и заходит обратно внутрь, чтобы совершить самый необдуманный поступок за последнее время. Минхо сгребает красивыми пальцами чёлку со лба, вокруг темно, но в глаза с прищуром невозможно не смотреть. От Минхо пахнет фруктовым табаком и холодом; его губы, должно быть, на вкус как кровь, а иначе почему они такие красные, думает Хёнджин. Как зимние ягоды. Хван теряет способность говорить, теряет способность рассуждать, он теряется во всём этом Минхо, который встаёт с кровати и… чёрт, идёт к нему. Хёнджин выглядит, как испуганный молодой тигрёнок: смотрит серьёзно, не выдаёт внутренней дрожи, но старший буквально может почувствовать его напряжение в каждой мышце — кроме красивого внешне спокойного лица. Он зашёл, чтобы поговорить. Он закрыл дверь на защёлку — чтобы поговорить. «Я хочу поговорить,» — он раскрывает рот, чтобы обронить томящуюся на кончике языка фразу, но Минхо буквально бьёт под рёбра — улыбается. Уголки ровно очерченных губ приподнимаются, он тихо выдыхает носом в беззлобной усмешке, на что Хёнджин только молча приоткрывает рот, делая вдох. Он должен сказать, наконец, что всё, что могло бы в головах посторонних быть между ним и Сынмином, это не более, чем тупой вымысел. Он должен сказать, что он хочет его. Минхо. Что он, как минимум, не хочет больше смотреть, как тот отворачивается, холодно ухмыльнувшись, и уходит прочь, бросая его одного. Но вместо этого только выдыхает и беззвучно смеётся. На глаза будто наворачиваются слёзы, Хёнджин отдаёт себе отчёт в том, что Минхо сопротивляться он не сможет, что бы тот сейчас ни сказал. И Минхо не говорит ничего. Он подходит медленно — а рядом оказывается слишком быстро. Хван чувствует, как щёку обжигают собственные слёзы. Ловит ртом воздух, когда на его лицо ложится неожиданно горячая ладонь, и выдыхает уже носом, потому что его губы накрывают чужие. На губах Минхо ему, и правда, мерещится привкус крови. Наверное, Хёнджин уже просто бредит, потому что у него кружится голова. Ему реально плохо. Он никогда не целовался с Минхо до этого момента и думал, что никогда не будет. А Минхо это делает потрясающе, ненавязчиво, просто сминая чужие губы своими и едва прикасаясь языком к языку. Его руки настолько крепко и уверенно держат талию Хёнджина, что тот готов рухнуть с ног здесь и сейчас — и верит, что не упадёт. Он впивается пальцами в чужие плечи, комкая чёрную толстовку; другой рукой зарывается в густые волосы на затылке Минхо, когда тот проталкивает язык глубже в его рот. — Стой, — шепчет Хёнджин, стоит поцелую прерваться, — Стой… Минхо, блять, хён, какая же ты скотина… — он сам не знает, почему вдруг начинает ругаться, вместо того чтобы сказать то, что хотел. Он просто ощущает взрывную смесь из какой-то эйфории и злости, потому что Минхо поверил в слухи. — Я знаю. Хван немного в ступоре, но пальцы, путающиеся в его волосах, мешают нормально думать. Минхо знает, что он скотина? Прекрасно. Или… — Я уже понял, что ничего не было, — шепчет он где-то возле уха, а после кусает за мочку — Хван готов заскулить от одних этих ощущений, но держится из последних сил. Под его футболкой уже оказываются чужие тёплые руки, и Хёнджин тихо стонет Минхо в губы, отходя к кровати. Ладно, хорошо, он готов забыть обо всём сейчас, потому что лучших ощущений у него не было — и кажется, что быть не может. Минхо горяч, но в своих действиях контрастно нежен; Хван чувствует себя т а к правильно, когда падает под ним на подушки и позволяет стянуть с себя мешающие тряпки. Он тут же стаскивает со старшего толстовку и притягивает его за шею к себе, чтобы ощутить это раскалённое тело настолько близко, насколько это возможно. У него коленки трясутся, как у перевозбуждённой школьницы, когда горячая ладонь через одежду проходится по внутренней стороне бедра. Хван ловит ртом воздух и тянется руками к пряжке чужого ремня. У Сынмина огромная квартира, и с тех пор, как родители переехали, она вся в его распоряжении. Поэтому Хёнджин радуется, что сейчас они не в чьей-то жилой комнате. Хотя, возможно, даже если бы они находились в той самой сынминовой спальне с белыми стенами, ему было бы плевать. Они и так заняты далеко не праведными вещами, чтобы ещё о чём-то переживать. С губ срывается ставшее любимым имя и тихое «пожалуйста», когда чужие пальцы проникают внутрь. Дыхание Минхо тоже сбито к чертям, он ловит пухлые от поцелуев губы своими, кусает, переходит к уже зацелованной шее и тихо шипит, когда хёнджиновы пальцы с силой впиваются в волосы. Они оба уже слишком не могут ждать. Минхо зубами вскрывает упаковку презерватива — Хван даже этим любуется. Он кусает губы, часто дышит ртом, умоляюще глядя в чёрные глаза, и глотает стон, когда Минхо входит в него. «Больно, чёрт…» — выдыхает еле слышно. «Расслабься, » — шепчет старший и целует куда-то возле уха, вызывая дрожь в кончиках пальцев. И расслабиться действительно получается; мимолётный дискомфорт куда-то улетучивается по мере того, как Минхо всё глубже и глубже вбивается в его тело, вызывая каждым новым толчком непроизвольный тихий стон. Хёнджин царапает чужую спину, урывками ловит искусанные губы своими и тихо хнычет от того, как хорошо. Тело отказывается слушаться, но он с трудом помогает себе рукой, потому что просто не может сдержаться. Минхо, кажется, уже на пределе, потому что утыкается влажным лбом в его плечо, и прямо возле уха младший слышит его красивые тихие, низкие стоны. Хорошо, что в гостиной громко орёт музыка. Хёнджин кончает первым, зубами впиваясь в чужое плечо, чтобы не застонать в голос; спустя несколько грубых толчков он слышит хрипловатый стон Минхо.

***

Если повезёт, то слухи стихают так же быстро, как и разошлись. Тем не менее, Хёнджин несказанно рад тому, что никто не узнал о том, что они с Минхо потрахались прямо во время тусовки в чужой квартире. Второй такой камень в сторону своей репутации получать не хотелось. Впрочем, говоря о Минхо. Хёнджину довольно забавно от мысли, что не так давно он считал старшего «слишком шикарным для себя», потому что тот, кажется, чихал на понятия «крутости», «шикарности» и подобного. Тот, кажется, тоже хочет, чтобы Хёнджин был его. По крайней мере, Хван надеется, что их долгие поцелуи в самых укромных местах кампуса и обжимания урывками, когда до пары остаётся десять минут — это не просто так. По крайней мере, ему нравится ощущать свою руку в его и чувствовать на себе внимательный взгляд. Ему нравится оставаться на ночь дома у Минхо, даже если они просто посмотрят телик и уснут. Ему нравится, что в ту ночь звёзды сошлись — и на крыше университета он встретил слишком шикарного парня.