Ловец жемчуга
16 февраля 2020 г., 12:40
21 декабря 1975 года, воскресенье
Вечер; внизу, в Большом зале, ужин подходит к концу, за окном в чёрном небе размытым круглым пятном сияет луна, а на подоконнике горят четыре свечи — сегодня последнее воскресенье адвента. Я совсем не религиозный человек, но никогда не забываю зажигать эти свечи перед Рождеством; зажёг и в этом году, хотя прекрасно знал, что светить они будут для одного меня. Почему-то при взгляде на них я вспоминаю детство, когда мне было пять-шесть лет, а Роберт и вовсе ещё не родился — это случилось уже в Англии. Детство, когда любой праздник казался чудом и ожидался с таким нетерпением!..
И четыре свечи, слабо потрескивающие на подоконнике, помогают мне почувствовать это вновь — хотя бы отчасти.
У меня такое ощущение, будто меня вывернули наизнанку, хорошенько прополоскали, а затем кое-как собрали обратно — вот вам прежний Мартин, получайте. Я бы никогда не подумал… хотя теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что от этого человека вполне можно было такого ожидать, даже нужно. До чего же я был легкомыслен. Думал, что этот последний этап окажется простой формальностью, и, паря на крыльях после успешного преодоления Этапа Номер Два (который мне уже начинал являться в кошмарах), рассчитывал решить вопрос в несколько минут…
И вот теперь я сижу, совершенно обессиленный, чувствую себя так, словно за ужином по ошибке вместо пунша залпом осушил стакан расплавленного свинца, но в то же время откуда-то из глубины души выбивается, чуть ли не локтями проталкиваясь наружу, незваное, нахальное и совершенно сейчас неуместное счастье.
…Когда эта мысль впервые пришла мне в голову, я счёл её несбыточной, если не бредовой. Тем не менее я осторожно, чтобы не спугнуть нечаянную гостью, выдохнул и расслабился, очистив сознание от повседневного мусора. Образы — это невероятно хрупкая материя, и главная опасность неумелой легилименции как раз в том и состоит, что грубыми действиями можно повредить тончайшее переплетение воспоминаний, мыслей и образов как в чужом разуме, так и в своём собственном. Я закрыл глаза — благо дело происходило тоже воскресным вечером, только на подоконнике тогда горело три свечи. Я представил себе, как бережно смыкаю ладони вокруг серебристого сгустка мысли, похожего на раковину с жемчугом, и держу его так, затаив дыхание, около минуты. А затем, вдохнув поглубже, разворачиваю окрепший, ставший более чётким образ и ныряю внутрь — в привычный и любимый дом, который теперь принадлежит Роберту, на каникулы (а это почти две недели!), которые мы с Северусом проводим вместе…
Любому легилименту известно, что тратить свои силы на подпитку мечтаний, да ещё столь детализированную (я никому не смог бы рассказать, насколько они иногда бывают детализированными), — занятие бесполезное и даже вредное, потому что, говоря научным языком, оно порождает энергетические дыры в ближайшем будущем, а если не вдаваться в тонкости теории окклюменции и говорить обычно, можно просто сглазить. Но как раз этого я совершенно не боялся, потому что знал, что всё равно моим мечтам не суждено сбыться. Разумеется, Северус поедет на каникулы домой, и мы всё это время не будем видеться (а это, как я уже упоминал, почти две недели!). Поэтому я не мог отказать себе витать в облаках весь вечер, тем более что у меня появилась новая драгоценная жемчужина.
И только на следующее утро, в понедельник, увидев Северуса за завтраком в Большом зале, я понял, до чего трудно мне будет выдержать эти две недели — мне, уже привыкшему видеть его по меньшей мере три раза в день. Как остальные могут быть настолько слепы? Они смотрят куда угодно: по сторонам, друг на друга, в тарелки, — и никто не видит, что весь мир, вся жизнь сосредоточилась в одном-единственном черноволосом худощавом юноше за столом Слизерина!
Именно в этот момент я и задался вопросом, возможно ли претворить хотя бы отчасти мои мечты в жизнь. Боюсь, выражение лица у меня стало таким, что как раз оно заставило сидящую рядом Септиму закидать меня какими-то бестолковыми вопросами (хотя, возможно, они и не были таковыми: признаться, я не слушал и отвечал невпопад). Сначала, конечно, я сказал себе, что это абсолютно исключено, но мрачная перспектива безжизненных двух недель впереди быстро заставила мобилизоваться разум, и уже к концу завтрака у меня был готов план.
Этап номер один: написать Роберту и попросить его… нет, и уведомить его, что я на каникулы приеду не один, а с гостем.
Этап номер два (или, вернее было бы сказать, Этап Номер Два, так как он являлся решающим и был достоин того, чтобы запечатлеть его с больших букв): уговорить самого Северуса и при этом ни в коем случае не выдать себя.
Признаться, первый этап — при всей подозрительности и ехидстве Роберта, который ещё неизвестно как отреагирует на моё письмо, — казался мне плёвым делом по сравнению со вторым.
…Роберту я написал в тот же день. Изложил возможные обстоятельства, особенно напирая на то, что Северусу пятнадцать лет и что он сын моей старой знакомой. Потом подумал и переписал письмо, заменив слова «невероятно талантливый» на «подающий надежды». Наконец я остался доволен, запечатал письмо и отправил.
До пятницы я был весь на нервах: мало того, что Роберт не отвечал, так ещё меня начали одолевать сомнения, с какой это стати Северус предпочтёт моё общество кругу семьи. Он, скорее всего, вообще не согласится… Некоторое утешение приносили мысли, что в семье у них явно неблагополучно и Северус может и не рваться домой.
Утешение? Я чудовище.
К счастью, ответ пришёл утром в пятницу, то есть позавчера. Роберт не возражал — хотя, конечно, и не был в восторге. Не знаю, подумал ли он, что мы… что я… короче, уж не знаю, что он там подумал, но в письме никаких намёков не было. Я облегчённо вздохнул: этап номер один прошёл без сучка без задоринки.
Этап Номер Два, которого я боялся до дрожи в коленках, тоже прошёл успешно в ту же пятницу, на нашем последнем занятии окклюменцией. Закрывая за Северусом дверь, я готов был петь от счастья. Мою всепоглощающую радость немного омрачали только два обстоятельства: во-первых, я чувствовал, что с каждым разом мне всё труднее и труднее держать блок, общаясь с Северусом (чего стоит только сломанное от волнения перо!), а во-вторых, меня терзала мысль, что я что-то забыл и мой план выполнен ещё не до конца.
Только вчера вечером, уже приготовившись ко сну, я понял, в чём дело. Северуса не будет ни в числе пассажиров «Хогвартс-экспресса», ни в списке оставшихся на каникулы — его могут хватиться. Я смутно припомнил, что вроде бы читал что-то насчёт этого в школьных правилах ещё в конце августа, когда штудировал их перед тем, как приступить к работе. Но ведь это не может быть запрещено? Сколько раз студенты гостили друг у друга на каникулах! А с какой уверенностью я сказал Северусу, что в правилах об этом ничего нет!.. Я встал с постели, надел халат и подошёл к книжным полкам: где-то здесь у меня пылилась тонкая брошюрка с уставом Хогвартса…
Нет, пребывание студентов на каникулах вне дома не было запрещено. Но в этом случае следовало обязательно поставить в известность руководство: декана или директора. И я с лёгкой душой снова лёг спать, решив на следующий же день поговорить со Слагхорном.
Однако сегодня я проспал завтрак. Спустившись в учительскую, непривычно пустую по случаю воскресного дня, я узнал от Септимы, что Слагхорн только что отбыл из Хогвартса — ему прислал письмо кто-то из его многочисленных протеже, — а когда он вернётся, неизвестно. Мне следовало бы пораскинуть мозгами и понять, что уж к завтрашнему-то утру Слагхорн обязательно должен вернуться — у него занятия, да и обязанностей декана никто не отменял, — но я так хотел уже решить этот вопрос окончательно, да побыстрее, что остатки здравого смысла меня покинули.
Впрочем, о чём это я? Остатки здравого смысла меня покинули ещё пару месяцев назад.
Так или иначе, за обедом я вновь бросал незаметные (по крайней мере, я очень надеюсь, что незаметные) взгляды на Северуса. Место Слагхорна пустовало. Дамблдор во главе стола ударился в воспоминания, с мечтательной улыбкой повествуя о замечательном концерте камерной музыки, который он посетил то ли прошлым летом, то ли в прошлое воскресенье — я не разобрал. Вообще, как я заметил, настроение приподнятым было у всех. Возможно, сказывалось предвкушение праздника, а может быть, дело было в том, что уже довольно давно в газетах не писали тревожных новостей о Том-Кого-Нельзя-Называть. Я украдкой прикрыл глаза и мысленно взял в руки свою самую драгоценную жемчужину. О, у меня их скопилось уже много — я никогда не жаловался на недостаток фантазии, — но эта ценна была тем, что всё это происходило на самом деле. Этот взгляд ещё не просохших от слёз чёрных глаз Северуса в тот день, когда я узнал, что он полукровка, я никогда не смогу описать словами и никогда не забуду.
Когда обед закончился, я подошёл к Дамблдору и сказал:
— Господин директор, можно вас на пару слов?
— Конечно, конечно, Мартин, — рассеянно кивнул тот, приглаживая бороду. — Пойдём в кабинет.
— Что вы, сэр, не стоит, я просто хотел сказать вам, что…
Но, не обращая внимания на мои слабые протесты, Дамблдор уже пошёл к дверям. Мне оставалось только последовать за ним. Ко мне снова вернулось беспокойство. Я собирался сообщить ему о Северусе так, между делом, а сам факт разговора в кабинете придаст этому разговору нежелательно серьёзное направление. Я чувствовал себя художником, который написал портрет с небольшим дефектом и принёс его заказчику, а тот, вместо того чтобы просто взять полотно и отпустить автора, немедленно поставил картину к стене и стал рассматривать, да ещё и зажёг светильники поярче.
Поднявшись по винтовой лестнице (пароль оказался «Сахарные перья» — я тоже в детстве их просто обожал), мы вошли в кабинет директора. Дамблдор сел за стол и кивком головы предложил садиться и мне. Я подчинился с некоторым облегчением: теперь не так ощущалась разница в росте.
— Ну что ж, я слушаю тебя, Мартин, — негромко сказал Дамблдор и пристально посмотрел на меня из-под своих очков-половинок.
Однако я успел подготовиться — мой блок был уже выстроен.
— Директор, — сказал я, — я хотел поговорить с вами о Северусе Снейпе. Я знаю от него, что обычно он проводит рождественские каникулы в Хогвартсе, но в этом году, в связи с тем, что остаются также и… те, с кем он не особенно ладит, это желание у него ослабло. Я взял на себя смелость предложить ему провести каникулы с моей семьёй, и Северус… Снейп (я спохватился и в последний момент добавил фамилию, так что пауза оказалась почти незаметной) согласился. Собственно, я и хотел уведомить вас об этом.
Я замолчал и еле заметно перевёл дух, ожидая ответа. Мне хотелось бы знать, какое выражение лица было тогда у Дамблдора, но я чувствовал, что потратил слишком много сил на блок, и не рискнул встретиться с ним взглядом. Я не знал, действительно ли Дамблдор владеет легилименцией (об этом ходили неопределённые слухи), но на всякий случай лучше перестраховаться.
— Значит, он не против, — наконец задумчиво сказал Дамблдор, и что-то в его голосе меня насторожило. — Северус Снейп.
— Да, если хотите, можете сами поговорить с ним, — предложил я, изучая взглядом какой-то загадочный прибор у директора на столе. — Он подтвердит.
— Ах, это лишнее, — махнул рукой Дамблдор, и тёмно-синяя ткань рукава его мантии блеснула на солнце, которое как раз в ту минуту выглянуло из-за туч. Я наконец-то осмелился посмотреть ему в лицо. Он серьёзно задумался, и мне это совсем не понравилось. Но я молчал.
Наконец Дамблдор спросил:
— Как проходят ваши занятия окклюменцией?
— Что? — от неожиданности немного опешил я. — А… всё нормально. Снейп делает большие успехи.
— И вы с ним, я полагаю, поладили, — сказал Дамблдор без всякого намёка на вопросительную интонацию.
— Да. — Я ответил намеренно кратко, даже резко. В чём дело? Что это за допрос?
Тень озабоченности промелькнула на лице директора, и я впервые испугался по-настоящему. Неужели слухи не преувеличивают могущества этого волшебника и он обошёл мой блок так, что я этого даже не заметил? Единственный, кого боится Тот-Кого-Нельзя-Называть… Тогда-то я и испытал чувство, будто внутри у меня переливается расплавленный металл.
А может, я ошибаюсь, и ни о чём он не догадался?
— Мартин, — как-то устало обратился ко мне директор. Голос его был не грозным, наоборот, даже сочувствующим. — Мартин, тебе больше нечего мне сказать?
Нет, он понял. Трудно что-либо скрыть от него в этих стенах. Я сам выдал себя своей просьбой — возможно, до сей поры Дамблдор не считал нужным обращать внимания на наши занятия: военное время, как-никак, у величайшего волшебника современности и без того дел по горло. А я… я, наверное, сейчас потеряю всё.
Ну почему так со мной происходит? Ведь, в конце концов, я не сказал ни слова лжи ни Северусу, ни вот сейчас Дамблдору! Позвольте мне остаться за своей маской, подождите, пока блок, который я держу из последних сил, не прирастёт ко мне окончательно, не проникайте за бастионы моей души! Я не могу потерять Северуса. Я не растлитель, я всего лишь ловец жемчуга.
— Нет, — наконец ответил я хриплым голосом и откашлялся, прежде чем продолжить. — По существу вопроса я сказал всё, что считаю нужным. Могу только добавить, что готов дать честное слово: во время каникул Северус будет в неменьшей безопасности, чем в Хогвартсе. С ним ничего не случится. По крайней мере, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы это было так.
Профессор Блэк на портрете за спиной директора открыл глаза, потянулся и смерил меня взглядом с ног до головы. Я умолк и, в свою очередь, выжидающе посмотрел на Дамблдора. Больше я ничего не скажу. Можете меня увольнять.
— Видимо, ничего уже изменить нельзя… — пробормотал директор себе под нос странную фразу. Но в следующий же миг он поднял взгляд и обратился уже ко мне: — Я не сомневаюсь в тебе, Мартин. Поступай, как считаешь нужным.
Ошеломлённый, я откликнулся не сразу. Да, в сегодняшнем разговоре пауз было больше, чем произнесённых фраз.
— Спасибо, сэр. Я…
Дамблдор поднял руку, и я замолчал.
— Можешь идти, Мартин. Не забудь только, что завтра после уроков у нас совещание. Принеси туда свои планы занятий за декабрь.
— Да, профессор Дамблдор, — наклонил голову я и вышел.
***
Две свечи из четырёх на подоконнике уже догорели. Мартин закончил писать, отложил перо и поднялся, разминая уставшие мышцы.
Они с Северусом уедут послезавтра. Нет, взглянул он на часы, уже завтра.
Мартин вздохнул, направил на исписанный лист волшебную палочку, но потом, передумав, отвёл её в сторону. Взяв пергамент, он поднёс его к одной из свеч и смотрел, как пляшущий огонь пожирает его, как искривляются прежде ровные строки, пока всё не обратилось в чёрный пепел.
Потом он задул свечи и пошёл спать.
