Шёпот цветов

      В саду зацветают гортензии. Похожие на пушистые звёзды, они кучками смотрят вверх, пестрея на фоне зелени.       Чуя мягко улыбается и ведёт по нежным листьям рукой, осторожно касаясь. Тоска мягкой пеленой окутывает сердце, заворачивая его в кокон, и остаётся лишь вздохнуть негромко.       К концу подходит, кажется, уже пятый год, да? С тех пор, как он остался в этом храме совершенно один. Хозяйка ушла, сражённая страшной болезнью, но цветы благосклонно приняли нового хозяина и продолжили цвести и благоухать дальше.       Накахара любит, выходя по утрам на галерею, садиться, погружая ноги в прохладную росу, приподнимать юкату, не позволяя ей намокнуть, и подолгу смотреть, как ветер нежно колышет высокие стебли. Природа, подарившая этому месту кусочек себя — прекрасный и бесценный, — не скупилась на ласку к детям своим.       В храме хорошо. Редкие посетители, каждого из которых знаешь в лицо, приходят с багажом накопленных историй, Чуя разливает чай и слушает, кивая. Сам он говорит мало, — Коё-сан учила, что на первом месте должны быть тревоги и печали других людей, не свои, — а если и позволяет себе вставить слово, то всегда сдержан и мягок. Буйство характера ни к чему показывать дорогим гостям, что на каждый праздник приходят, наблюдая за танцами с отзвуками далёких капелей.       Чуе уютно и спокойно в этом месте. Он степенно принимает пищу, убирает территорию вокруг храма, следит за садом, сам дом в порядок приводит, если требуется. Читает те многочисленные книги, что оставила ему в наследство старшая сестра, перечитывает некоторые.       Просто ему — совсем немного — одиноко. Но об этом ни говорить, ни думать нельзя. Он должен отрешиться от проблем и волнений мирских.       Так Коё-сан говорила.       Зацветают гортензии, медленно усеивая тропинки возле галереи и внутренний сад красками. Накахара склоняет перед ними голову.       Кажется ему, что цветы шепчутся о чём-то. Их далёкие обещания теряются в порывах ветра.       — Слышал, караван наёмников неподалёку проходил. К вам, Накахара-сан, не заглядывали, случаем?       Чуя складывает губы в улыбке и качает головой.       — Не беспокойтесь, Таджима-сан, покой этих мест никто не нарушал.       Мужчина облегчённо выдыхает. В Накахаре этот звук отзывается волной тепла — местные так пекутся о нём и о его храме, словно сына родного пытаются от бед уберечь. Чуя порой задумывается об этом и понимает их прекрасно: он же даже на вид хрупок, словно молодая ива, кому в голову не придёт переломить такую тросточку и утащить из храма всё самое ценное.       Ценное самое для него самого здесь — книги да сад.       — Боги уберегли, не иначе, — улыбается ему Таджима-сан и с благодарным поклоном принимает пиалу с чаем. — Но вы всё равно в оба смотрите, Накахара-сан. Если что — сразу к нам, в деревню. Мы вас в обиду не дадим.       Чуя только мягко склоняет голову и подливает чай.       Отзывчивые, добрые люди. Коё-сан подарила ему не только детство и дом, но и таких заботливых знакомых.       Чуя знает, что никогда не обратится к ним за помощью, потому что покой людской для него превыше собственных забот и проблем. Коль суждено ему жить без бед — боги уберегут от невзгод и оградят храм его от набегов разбойников и воров. Коль нет… значит, так тому и быть.       — К слову! Я вспомнил, зачем к вам заглянул…       Накахара осторожно присаживается напротив, прячет тонкие запястья в широкие рукава хаори и внимательно слушает просьбу посетителя. Не забывает кивать, показывая своё внимание.       Точно так, как учила старшая сестра. Чуя был хорошим учеником.       Чуе нравятся размеренные будни вырастившего его храма, его ласковые шепотки по коже и шелест цветов, что истории чужие с ветром пытаются передать.       Гортензии в саду — оттенков неба, закатов и рассветов — соцветия клонят в приветствиях. Чуе всё кажется, что они тайну прячут от него.       На восходе третьего дня после степенных разговоров с Таджимой-сан сад в храме затихает на мгновение, чтобы после зашелестеть на разные лады от порывов ветра, что играться вздумал. Чуя лентой забирает волосы в низкий хвост, пытаясь послушанию — из раза в раз — их научить, лёгкое хаори на плечи набрасывает и привычно выходит во двор. Воздух ласково лижет долгожданной прохладой щёки, откидывает кудри назад и смеётся — тихо, но так по-детски радостно.       В такие моменты Чуя готов сотнями повторять одно единственное слово, обращённое к этому месту. Ему так хорошо, ведь даже природа ласкова и льнёт к его рукам.       Но ветер не успокаивается — толкает в спину и тянет за собой. Накахара щурит глаза на мгновение, его замысел пытаясь понять, но послушно идёт следом. Раз воля богов такова, то ему остаётся лишь подчиниться.       — Проказник, — ласково фыркает Чуя, когда ворота оказываются за спиной.       Он почти не покидает своего дома, потому что деревенские приходят каждые несколько дней и в благодарность за службу богу местному приносят не деньги, но продукты. Накахара принимает учтиво и с неизменной благодарностью, хотя грузом на сердце висит мысль, что он людей заставляет в гору подниматься с тяжестями. Порой это даже не даёт ему спать — ровно до тех пор, пока Накахара не присаживается на галерею, вслушиваясь в успокаивающий рокот цветов и трав. Только он один и способен прогнать все лишние мысли прочь и поселить долгожданный покой в уставшее за день тело.       За территорией храма деревья и одна-единственная тропинка, что ведёт к подножию горы, и Чуя мимоходом думает, а каково это — подниматься по ней и спускаться каждый раз. Сам он часто бегал по каменистым ступенькам в далёком детстве, потому что Коё-сан посылала за необходимыми семенами и травами. В те времена храм ещё только-только обживался ею, начинал дышать бесконечной любовью и теплотой.       Чуя смутно помнит те времена, в его памяти — лишь отрывистые мгновения, наполненные светом солнца и первыми цветами.       Ветер направляет его чуть в сторону от тропинки, и в сердце у Накахары вдруг селится предчувствие. Словно ведут его к чему-то родному и близкому, что позволит ему, наконец, в полной мере ощутить покой и задышать счастьем.       Но вот среди деревьев мелькает тёмное пятно, которое оказывается человеком, и Чуя теряет нить собственных чувств — она лопается, бусины рассыпаются по земле и прячутся среди травы.       Незнакомец поворачивается в его сторону тяжело, дышит сипло и явно с трудом. Накахара прячет кисти в рукавах и делает короткий поклон, чтобы враждебным случайно не показаться. Летняя прохлада в последний раз касается его щёк и исчезает, исполнившая волю тех, кто на небесах.       — Всё ли с вами в порядке, господин?       На боку человека темнеет пятно, и Чуя отвечает на свой же вопрос сам, но всё же терпеливо ждёт каких-либо слов от человека. Ему торопится некуда — впереди дни, недели, года даже, если повезёт.       — Вы… кха-кха… служитель местного храма, да?.. — мужчина говорит с трудом, рукой одной придерживает рану и жмурится на мгновение. — Могу я… попросить о приюте?..       От Коё-сан Чуя знает, что такая просьба часто идёт от замешанных в делах нечистых людей, что желают спрятаться от врагов в священном месте. Ему бы отказаться, чтобы не вмешивать себя в чужие конфликты и сберечь чистоту храмовых земель, но ведь боги — они милостивы к тем, кто прощения у них просит, правильно?       Поэтому-то вместо ненужных слов Накахара лишь снова кивает и наклоняется, подавая руку раненому. Незнакомцу тяжело даже дышать, и Чуя благодарит добрый и заботливый ветер за его зов.       Он помогает человеку подняться, позволяя тому почти упасть на себя, и осторожно ведёт его в свой дом, чтобы помочь и выходить, раз на то воля мудрого ветра. Этот мужчина, что выше его на целую голову и ещё немного, может быть кем угодно, даже убийцей сотни людей, но Чую это совсем не пугает. Он верит, что священные стены успокоят бури в душе раненого человека и подарят ему направление на правильный путь.       Несколько дней проходит прежде, чем незнакомец открывает глаза и смотрит вокруг осмысленно, без тумана в карих глазах. Чуя всё это время исправно меняет повязки, меняет высохшую ткань на его лбу и смазывает рану самодельными мазями из трав храмовых. И также исправно молится перед богом здешним — за выздоровление, за покой и силу этого человека. Он порой не спит ночами, потому что гостю снятся кошмары, и он скидывает с себя и одеяло, и тряпицу с головы. Тогда Чуя кладёт свою ладонь на его лоб, позволяя себе медленно перебирать непослушные тёмные пряди, и шепчет молитвы, аккуратно укладывая человека обратно.       Он сидит на галерее возле комнаты мужчины, когда сёдзи медленно отъезжают в сторону, а сам человек грузно опускается рядом.       Некоторое время между ними царит молчание, и Накахара привычно прикрывает глаза, вслушиваясь в шёпот цветов. Сегодня, кажется, снова должен прийти кто-то из деревни, чтобы его проведать.       — Зачем вы спасли меня? — наконец подаёт голос раненый. Хрипит с непривычки немного.       Чуе не надо голову поворачивать, чтобы уловить на себе чужой взгляд.       — Вы сами о приюте попросили, господин. Чем же сейчас недовольны?       — Не господин. Дазай. Дазай Осаму. Зовите меня так.       — Как вам будет угодно, Дазай-сан.       Когда ветер над садом затихает, Накахара поднимается. Оправляет на себе юкату, отряхивает хаори и всё ещё не смотрит на гостя.       — Сколько… я могу здесь оставаться?       — Сколько вам будет угодно.       Коё-сан учила его проявлять заботу о всех ближних, а коль попросят пристанища — так обеспечить его и ни в чём гостя не ограничивать. Чуя всегда был хорошим учеником, благодарным и за дом, и за подаренное тепло, поэтому сейчас следует урокам давним и чувствует от этого лишь внутреннее удовлетворение.       И оно совсем-совсем не от того, что в этом храме на неопределённое время поселится ещё кто-то, кроме него самого, и одиночество не будет с такой частотой гулять среди тонких стен.       — Чуя-кун, доброго тебе здравия!       Чуя с лёгкой улыбкой клонит голову и принимает из рук доброй деревенской женщины дары. В большой корзине яблоки, кастрюлька с чем-то горячим и свежевыпеченный хлеб. Накахара не смеет просить большего, но прикидывает в уме, что для двоих этого будет маловато, поэтому надо бы спуститься в деревню самому и прикупить чего-нибудь. Дазаю сейчас нужна хорошая пища, чтобы организм окреп и оправился окончательно, а не был сражён лёгкой простудой.       — Слышала, Таджима-сан заходил пару деньков назад. Рассказал уже о разбойниках, да? — Нисимура-сан всплёскивает руками и качает головой. — Вот ведь балабол-то! Ты не пугайся его рассказов, Чуя-кун, этот его караван прошёл далеко отсюда, они даже к нам в деревушку-то не заглянули. Это всё слухи из соседней деревни, у них-то, мол, они устроили драку, видимо, не поделили что-то…       Накахара не спрашивает — просто жестом направляет гостью к столу и привычно разливает чай в две пиалы. Напиток у него всегда заготовлен, горячий и вкусный — чтобы не заставлять никого ждать. Нисимура-сан благодарно ему улыбается и продолжает рассказы, и Чуя украдкой позволяет себе задуматься.       Кусочки информации складывает в его голове в единый пазл, и всё становится понятным. Но страх внутри не селится, вопреки здравому смыслу, вместо этого оплетает сердце что-то другое, чему Накахара не берётся давать название. Да и не время сейчас — он и так отвлёкся непозволительно от чужих речей и едва не потерял ход повествования, а ведь Нисимуре-сан, вероятно, будет неприятно, если он вдруг не обратит должного внимания на её слова.       Поэтому Чуя делает короткий глоток стремительно остывающего чая и вновь позволяет себе улыбку.       — Таджима-сан лишь выразил свою обеспокоенность за меня. Я благодарен и ему, и вам, Нисимура-сан, за вашу заботу. Пусть боги будут к вам благосклонны.       Женщина вздыхает и качает головой, и в приподнятых уголках её губ Накахара видит печаль.       — Твоя наставница была чудесной женщиной, Чуя-кун. Как жаль, что она не видит, каким прекрасным ты вырос.       Чуя не позволяет лёгкой грусти показаться на своём лице, пряча её в выверенных, плавных движениях, коими он по новой разливает чай.       — Ваши слова, Нисимура-сан, как и всегда, мёду подобны.       Чуе и вправду хочется верить, что старшая сестра гордилась бы им, если бы сейчас была рядом.       — Что это?       Чуя спокойно делает глоток из пиалы и позволяет себе немного расслабиться. Терпкий привкус так хорош.       — Ужин. Вам нужно подкрепиться.       Дзори не торопятся шуршать, и Накахара понимает — гость его слишком недоверчив, чтобы сразу же садиться за стол со служителем храма и спокойно отужинать. Поэтому он, впервые за всё время их разговоров, вздыхает и поднимает на Дазая глаза.       — Мне нет резона пытаться вас отравить, вы гость в моём доме, — мужчина всё равно недоверчиво щурится, но Чуя прекрасно видит в его глазах примесь удивления. Поэтому добавляет с едва ощутимым нажимом: — Окажите честь и отужинайте со мной в благодарность за ваше спасение. К тому же, вам сейчас требуется как можно больше пищи, чтобы окрепнуть.       Чуя не добавляет больше ничего, лишь спокойно и терпеливо смотрит на гостя. У него бинты выглядывают из-под простой юкаты, лоб прячется за пушистыми волосами, а руки напряжены — словно он хочет выхватить что-то из ножен, да найти не может, только воздух хватает. Закат мягким бархатом кутает татами, делая их нежно-розовыми вместо белых, и травяной чай из зелёного отливает красным.       Накахара берёт палочки в руки ровно в тот момент, когда мужчина всё же присаживается напротив и зеркалит его движение. Они вместе воздают хвалу богам за пищу, и Накахара упорно игнорирует на себе испытующий взгляд Дазая до тех самых пор, пока в миске не заканчивается весь рис. Только тогда, сложив приборы и разлив чай по новой, он отворачивается к открытым сёдзи и ловит лицом прощальные лучи солнца.       — Мне всё равно, кем вы были и кто вы есть, — Чуя говорит ровно и спокойно. — Мой долг перед богами — помочь и дать кров вам, пока у вас есть в этом нужда и пока сами боги этого хотят.       — А если бы я хотел вас убить?       Чуя улыбается мимолётно.       — Но ведь не убили, хотя я не раз к вам спиной поворачивался.       Дазай вздыхает, и слышится негромкий стук, с которым тот ставит свою пиалу на стол.       — Как вас зовут, господин священник?       — Накахара Чуя.       — Могу я звать вас… тебя просто Чуей?       Накахаре не по душе это фамильярное обращение, но он давит волну раздражения внутри и всё также кивает.       — Как вам будет угодно.       Они молчат некоторое время, а потом Дазай с недовольным цыканьем поднимается.       — Не могу понять, то ли ты так глуп, Чуя, то ли наивен.       Когда его шаги почти затихают в доме, Чуя позволяет себе усмешку и лишь тогда поворачивается к опустевшей комнате.       — Это грани одной монеты, Дазай-сан.       Будни текут размеренным потоком. Чуя всегда просыпается раньше своего гостя, всё ещё успевает неспешно прогуляться по галерее, пока на горизонте зреет рассветное соцветие, и только потом принимается за завтрак. На одного готовить не надо было — Накахара перебирался принесённым пару дней, а потом понемного переходил на травы и чаи, утоляя голод и не позволяя себе привыкнуть к радостям мирским. Дазай же, хоть и не жаловался на скудную пищу, но всё ещё был ранен, поэтому Накахара постепенно наловчился делить пищу на множество долей и добавлять к ней бульон из корешков и трав. Мужчина, даже если и был недоволен таким, предпочитал молчать.       Они разговаривают мало и негромко. Чуя чувствует, как Дазай пытается выискать в нём какой-то подвох, как недоверчиво каждый раз он смотрит на чай и пищу. Однажды, позволив себе небольшую вольность, Накахара роняет:       — Вы волком смотрите на всё обыденное. Неужели никто никогда не был достоин вашего доверия?       Мужчина ничего ему не отвечает, но по сверлящему спину взгляду Чуя понимает гораздо больше, чем хотел бы.       Дазай всё ещё не окреп до конца, поэтому Накахаре приходится спускаться в деревню за продуктами. Местные встречают его радостно, но удивлённо — «Накахара-сан, не случилось ли что-либо в храме, раз вы к нам пришли?». Но Чуя лишь с улыбкой качает головой и просит показать ему, где можно закупиться продуктами, ведь с недавних пор у него поселился весьма и весьма голодный «дух лесной». Нисимура-сан, столкнувшаяся с ним в первый раз на улице, как и положено хозяйке, берёт всё в свои руки и выбирает для Чуи и его гостя только лучшие продукты. Накахара в ответ обещает, что будет за них и их доброту молится.       Дорога в храм больше не кажется такой забытой — каменные ступеньки под ногами, оказывается, почти не изменились с его детства, лишь истёрлись от времени, а лес всё также приветлив и говорлив. Чуе не трудно проделывать этот путь несколько раз в неделю, он ловит мгновения одиночества и позволяет себе задуматься о том, что не пускает в мысли в самом храме.       С Дазаем его дом дышит чужим присутствием и разговорами, и Накахара вместе с ним просто д ы ш и т.       Вскоре наступает сезон дождей, и спускаться становиться тяжело. Чуя приходит в комнату к гостю, чтобы привычно позвать его к обеду, и застаёт того за чтением. Дазай поднимает голову на усилившийся шум дождя и осторожно откладывает книгу в сторону. Движения его медленней обычных, а кожа — куда бледнее, и впервые в сердце Накахары селится тревога.       — Вам нездоровится? — прямо спрашивает он.       Дазай морщится в ответ и качает головой.       — Не люблю дождь.       Чуя верит, но всё равно подходит ближе и осторожно дотрагивается до чужого лба. Мужчина даже дёрнуться не успевает, его глаза удивлённо смотрят на Накахару, который за всё время ни разу не сделал лишнего шага и жеста в его сторону.       — Вы горите, — хмурится вместо пояснения Чуя и опускает взгляд на бок гостя. — Ложитесь. И позвольте мне проверить вашу рану.       — Не стоит, — тут же протестует Дазай. — Это всё погода.       А теперь он не верит. Поэтому на следующие протесты вдруг угрожающе щурится, и мужчина, для которого такой Чуя — в новинку, не может даже помешать от шока. Чуя расстилает футон и осторожно укладывает его на неё. Выходит на пару минут, чтобы вернуться уже с миской прохладной воды, в которой плавает тряпица, мотком свежих бинтов под мышкой и парой полотенец. Накахара не знает, что его ведёт, он просто подчиняется своим внутренним ощущениям, развязывает оби и отгибает край юкаты в сторону — ровно настолько, чтобы был виден раненый бок.       Бинты на котором оказываются насквозь промокшими.       Когда Чуя поднимает взгляд, Дазай уже повернул голову так, чтобы волосы упали на глаза. Так гораздо сложнее понять, о чём думает этот человек и как давно у него кровоточит рана.       Края бинтов поддаются легко, Накахара заставляет мужчину сесть и полностью спустить с плеч юкату, чтобы можно было размотать всю грудь, и тогда ему впервые за очень долгое время хочется выругаться вслух. Стыд за такие мысли не приходит — или же Чуя его настойчиво гонит, — а вот давно забытое беспокойство и злоба поднимаются и рвутся из груди. Ему приходится крепко сжать кулаки, чтобы отогнать ненужные эмоции и сделать голос привычно-спокойным.       — Вам так не мила жизнь, Дазай-сан?       И всё же Чуя намеренно давит — не на рану, нет, — на простые человеческие чувства, пытаясь устыдить человека перед собой. Знает, что грех это и ему нельзя проявлять природу свою, но ничего поделать не может с собой.       Человек перед ним волю богов словно презирает и отрицает.       — А что такого есть в этой жизни, чтобы я желал задержаться?       Накахара поднимается, так и не прикоснувшись к ране. Взгляд Дазая ему всё ещё не поймать, зато он легко замечает крепко сжатые кулаки и горькую усмешку на чужих губах.       Шуршание его дзори тонет в отзвуках дождя.       Чуя надеется, что сказанного им сейчас хватит хотя бы на несколько недель.       — Сезон дождей у нас короткий и непостоянный, — мужчина медленно встречается с ним взглядом, и глаза его вновь удивлённо округляются. — Доживёте до его конца, и я покажу, ради чего стоит оставаться среди людей. К тому же… не для этого я вас выхаживал столько дней, чтобы вы сами себя потом убивали.       Сёдзи бесшумно закрываются за ним.       Возвращается он спустя час или более, промокший насквозь и с грязным низом у юкаты, зато в руках его — растолченные в кашицу травы.       Дазай всё также лежит на футоне и при его появлении едва не подскакивает — Накахара с лёгкой усмешкой останавливает его и присаживается рядом.       — Я думал, что ты ушёл, — сипло выдыхает мужчина.       — Вышел, — поправляет Чуя. — Травы для лечебной мази растут лишь в саду.       Раненый явно не знает, что ещё сказать. Накахара ничего и не ждёт, вместо этого он принимается промывать рану и осторожно касается прохладной тканью её краёв. Гость негромко шипит, но не дёргается и не мешает. Чуя надеется лишь, что это из-за его недавних слов, и этот человек обрёл небольшой, но смысл жить дальше, и боги должны пронзить его молниями за такие эгоистичные мысли и за их скрытый подтекст.       Чуе совсем не одиноко, когда рядом находится Дазай. Молчит ли он или что-то спрашивает — это уже не так важно. Человек этот одним своим присутствием селит внутри покой полноценный и долгожданный.       Дазай сам поднимается, когда Накахара заканчивает с мазью. Сам приподнимает руки, позволяя бинтовать свою грудь, и Чуя чувствует на мокром лбу его горячее дыхание, что мимолётными отголосками волнения расходится по сердцу. Пытаясь удержать себя в руках, сам до конца не понимая, от чего, он старается закончить побыстрее.       Мужчина смотрит на него прямо, пронзительно и с непонятными эмоциями во взгляде. Чуя кладёт ему на лоб влажную тряпицу, смахивая мешающие волосы, и только тогда позволяет себе немного расслабиться — стянутое струнами напряженное тело отпускает почти мгновенно.       Ему пора уходить, чтобы не тревожить покой больного и позволить ему уснуть. Ему надлежит привести себя в порядок, чтобы не смущать богов — истинных хозяев этого места — своим неподобающим видом.       — Просто Дазай, — прерывает тишину гость и усмехается. — Зови меня просто Дазаем.       Чуя привычно — и отчасти благодарно — склоняет голову.       — Как пожелает…       — Пожелаешь.       Чуе приходится прикрыть глаза и глубоко вздохнуть, чтобы не выдать своего шока. Этот человек с поразительной мягкостью позволяет ему не чувствовать себя предателем перед богами и нарушителем всех запретов.       «К гостям — всегда с уважением, Чуя-кун. Никогда не переходи на более близкое общение, потому что тогда откроешь дорогу к сердцу своему».       Чуя, кажется, и не против, старшая сестра. Открыться этому человеку.       Под дожди хорошо читать и перечитывать любимое — и Чуя старается ухватиться за эту возможность крепко и надолго. В комнате Дазая образовывается небольшая горка книг, которые он каждый раз притаскивает и читает, пока тот принимает пищу или спит. Порой мужчина прерывает молчание, и тогда вместо знакомых от корочки до корочки историй Чуя погружается в неторопливую беседу, что похожа на весенние ручьи. У гостя его голос приятный и мягкий, а ум достоин похвалы, поэтому разговаривать с ним получается легко и непринуждённо. Чуе впервые не нужно скрывать эмоции за спокойными масками и поднятыми уголками губ — с Дазаем можно улыбаться мягко, но искренне, позволяя себе расслабиться и отпустить привитое сестрой послушание.       Порой, вечерами, когда на улице становится совсем темно, и комнату освещает одна лампа, поставленная Чуей на низкий столик, мужчина просит что-нибудь ему почитать.       — Ты прекрасно читаешь и сам, так зачем тебе моя помощь?       Дазай под внимательным взглядом складывает руки за головой и долго молчит. Чуя уже возвращается к оставленной истории, когда слышит негромкое «пожалуйста».       Гость прочищает горло прежде, чем продолжить.       — Я ранен, ты сам запретил мне много двигаться, поэтому я и не могу читать — ты только представь, сколько страниц придётся переворачивать и сколько к этому усилий прикладывать!       Чуя недоверчиво щурится, пытаясь понять, можно ли верить этому преувеличенно укоризненному тону, но Дазай мгновенно меняется сам, не глядя на него — прикрывает глаза и дрожаще выдыхает. Маска шута оказалась настолько неподъёмной для него сейчас?..       — К тому же… кажется, только твой голос и способен прогнать кошмары.       Накахара лишь делает вид, что обдумывает его просьбу — потому что внутри него всё просто переворачивается от такой честности. Никто никогда не говорил ему таких слов. Даже когда Коё-сан болела, и демоны проникали в её хрупкие сны, Чуя мог лишь сидеть возле неё и чувствовать себя абсолютно беспомощным — ни одно из известных ему лекарств не помогало, а местный травник разводил руками.       Чуя думает, что сейчас вряд ли что-то изменится, но сдаётся. Лишь одним богам известно, поможет ли это.       Он читает неторопливо, вплетая свой голос в шум дождя за стенами, позволяя ему слегка рассеивать темноту и соединяться с неярким светом лампы. Строчки мелькают перед глазами, зачитанные и перечитанные сотнями раз, Чуя может даже не смотреть на иероглифы — в его голове все последующие слова отпечатались, подобно кальке.       Когда глава подходит к концу, он поднимает голову и лишь усилием воли заставляет себя не выдохнуть удивлённо, чтобы не нарушить поселившуюся в комнате тишину. Дазай, завернувшийся в одеяло, лежит лицом к нему, и черты его расслаблены и спокойны. Нет даже беспокойной морщинки на лбу, которую Накахара так часто видел ранее, когда наблюдал за своим гостем.       Возможно ли… что его голос и вправду позволил этому человеку забыть о своих печалях и погрузиться в спокойную негу? Чуя надеется, что так оно и есть.       Он поднимается бесшумно, осторожно кладёт книгу на край столика и выходит из комнаты, стараясь задвинуть сёдзи как можно тише. Всё внутри него кричит о том, что тревожить чужой покой нельзя.       Наутро, когда Накахара привычно режет овощи для лёгкого супа, на небольшой кухне появляется высокая фигура. Чуя заставляет себя не вздрогнуть от неожиданности — полоснуть ножом по пальцам ему совершенно не хочется — и с немым вопросом поворачивается к Дазаю. У того сонные глаза, ещё покрытые плёночкой дрёмы, растрёпанные и непослушные волосы — Накахара думает о том, как бы их пригладить руками, но тут же себя одёргивает, — и помятая местами юката, но в целом он выглядит более здоровым, чем все последние дни.       — Мне не спалось, — пожимает плечами мужчина. — Могу я помочь?       Чуя в уме прикидывает, что проверить рану можно и после завтрака, чтобы дать человеку отдохнуть, кивком головы указывает на овощи в своих руках и отходит в сторону, когда Дазай молча забирает из его рук нож.       Накахара позволяет себе предательскую мысль о такой своеобразной благодарности, хоть и знает, насколько она греховна. В который раз.       Только Дазай вызывается помочь ему с обедом. Потом — с ужином. Внимательно наблюдает за тем, как Чуя заваривает чай и какими порциями кладёт заварку в чайник. Его глаза, кажется, пытаются запомнить всё до мельчайших подробностей, и в какой-то момент Чуя с негромким смешком, стоит их пиалам опустеть, выжидающе глядит на своего гостя. Тот также смотрит в ответ, и на лице его спокойствие. Только глаза слишком понимающие.       — Чего же ты ждёшь? — Накахара показательно прячет ладони в рукава хаори. — Не вежливо оставлять пиалы без чая так долго.       — Разве же я могу притрагиваться к священному обряду, не являясь его организатором и хозяином этого места?       Чуя спокойно выдерживает его испытывающий взгляд.       — Хозяин я. И я позволяю. Уверен, боги будут милостивы к нам, коль ты сам захотел всему обучиться.       Дазай медлит несколько мгновений, и у Чуи дёргается вверх уголок губ. Гость такого не ожидал, видно.       Наблюдать со стороны за тем, чем всегда занимается он сам… непривычно. Когда-то эту церемонию проводила Коё-сан, выросшая и обученная богатыми и знатными родителями. Когда Чуя подрос, она постепенно начала учить его всем таинствам и секретам, а после и вовсе передала эту часть ежедневных ритуалов в его ведение. Ему, с детства влюблённому в чудный запах настоявшихся трав, это было только в радость.       У мужчины резковатые, местами неправильные жесты. Он держит локоть под другим углом, не выглядит умиротворённым и отрешённым от мирских утех — наоборот, весь вид его говорит о сосредоточенности. Чуе ужасно хочется протянуть руку и разгладить морщинку на чужом лбу, но он лишь на мгновение прикрывает рукавом хаори рот, чтобы улыбку скрыть, и лишь после этого благодарно кивает.       Что же. Если Дазай и вправду решит научиться данной церемонии, то в следующий раз Накахара не будет таким благосклонным к его ошибкам.       Но это будет потом. Коль боги будут милостивы.       Солнце выглядывает неожиданно. Чуя, мысленно прикинув, что до конца сезона дождей ещё пара недель, привычно встречает рассвет на галерее, приподняв края юкаты. Сад дышит прохладой и влагой, земля тёмная, насыщенная, и цветы шепчутся довольно и густо. Ветер почти не трогает зелень их, лишь изредка проходясь по влажным листьям.       Чуя чувствует, как привычная тоска отступает. Каждый год, пока боги орошают землю, он скучает по возможности встречать первые лучи солнца по утрам и провожать его вечерами. Ощущает нехватку воздуха, словно кто-то несильно пережимает ему горло и заставляет терпеть. Чуе уже сейчас хочется прогуляться среди цветов, наблюдая за тем, как они приветливо клонят в его сторону соцветия, но тогда дзори придётся либо выбрасывать, либо долго-долго сушить — такая обувь совсем не предназначена для ходьбы по воде.       С лёгким шорохом отодвигаются в сторону сёдзи. Дазай некоторое время не подходит ближе, думая о чём-то своём, а потом всё же опускается рядом. Накахара краем глаза видит, как с непривычки сощуриваются его глаза и как полыхают в их темноте отголоски солнечной мягкости.       Солнце не прячется весь день. После обеда мужчина спрашивает разрешения прогуляться по саду, и Чуя позволяет, но предупреждает — ходить по нему после затяжных дождей особенно тяжело.       Он размеренно пьёт чай, медленно пропитываясь его насыщенным вкусом и запахом, и лениво наблюдает за тем, как мелькает среди цветочных кустов тёмная макушка. Дазай высок, но даже он теряется среди выращенных в любви и заботе цветов старшей сестры.       Дышится легко и свободно, а ощущается присутствие некогда чужого человека так, словно Дазай всегда был частью этого места.       Накахара прикрывает глаза и вновь позволяет надежде на мгновение затопить сердце.       — Знаешь, Чуя, — подаёт голос его гость, Чуя поднимает взгляд и видит профиль Дазая. — Эти цветы — точно твои глаза.       Голубые гортензии*, так любимые некогда Коё-сан, зацветающие всегда самыми первыми, клонят головы к земле. Накахара не спешит благодарить за сравнение, потому что в улыбке повернувшегося к нему мужчины — горечь и печаль.       Чуя молча отводит взгляд, не выказывая ровно никаких эмоций. Хотя внутри него постепенно разыгрывается буря из чувств, которые так сложно унять.       С Дазаем так легко потерять контроль над сами собой и забыться, и он впервые не может решить, плохо ли это.       — Накахара-сан, это и есть ваш «дух земной», да? — Ая широко улыбается и с чёртиками во взгляде косится на Дазая, что сидит сбоку от них.       Чуя давит смешок, видя, как широко распахиваются глаза его гостя, подливает чай в пиалы и спокойно кивает. Ая молода, кажется, ровесница ему, она не всегда следит за словами и порой не знает меру в своих высказываниях, но долг Чуи — всё выслушать и принять. Точно так же, как бог этого места принимает молитвы, он сам принимает людей такими, какие они есть, в памяти откладывая камушки разномастных историй каждого из них. Таджима-сан приносит с собой речную гальку, полную слухов и непроверенной информации, но чистую-чистую; Нисимура-сан одаривает дымчатым кварцем, что мягко переливается в солнечных лучах и несёт с собой заботу и ласку. У Аи же камушки яркие, цветные, наполненные жизнью и эмоциями.       Чуе в очередной раз делает себе пометку — не забыть передать мешочек с травами, чтобы позволить душе её покой обрести, а не скитаться от одного дела к другому.       Дазай же выглядел слишком скучающим и одиноким, смотря вслед уходящему Накахаре, и он не удержал сам себя — позвал, позволил присутствовать при разговоре, вникнуть в то, как он ведёт себя с другими. Мужчина явно чувствует себя неуютно, но виду старается не подать, молча глотая настой из своей пиалы.       — Матушка всё говорила, что в храме нашем кто-то ещё поселился, раз вы, Накахара-сан, стали спускаться в деревню и продукты покупать, но я-то до последнего не верила — вы всегда были таким отстранённым, не подумаешь даже…       Что именно не подумаешь — остаётся без ответа. Девушка утыкается в чай и что-то негромко бормочет себе под нос, и Накахаре остаётся лишь терпеливо улыбаться. Он знает прекрасно, что она к нему дышит неровно, но ложных надежд давать не собирается, а говорить начистоту в таком деле кажется ему верхом невежливости. Поэтому он старается перевести тему:       — В добром ли здравии Цубаки-сан? Помогают ли ей настои вашего лекаря?       По загоревшимся глазам Аи он легко угадывает — правильно сделал, что заговорил.       Когда они заканчивают беседу, и девушка собирается обратно, Чуя поднимается следом. На него тут же обращаются две пары удивлённых глаз.       — Только богам известно, сколько ещё солнце будет над нами светить, а мои запасы не вечны.       Ая понятливо кивает и расплывается в улыбке — видит шанс в этой неожиданной прогулке наедине, сердце Накахары колет вина на мгновение. Дазай рядом с ним поднимается следом и явно не знает, куда ему деться.       — Я не задержусь, — обращается к нему Чуя мягко. — Присмотри, пожалуйста, за храмом.       — Конечно.       Чуя мысленно прикидывает, что не заметил на небе ни единого облака и горизонт не темнел, когда они ушли с галереи, поэтому решает не набрасывать на плечи привычное хаори. На улице довольно жарко, белая юката и ничего больше сейчас — самое то в такую погоду.       Накахара ступает на тропинку к подножию и спиной чувствует чужой взгляд, пока Ая весело продолжает рассказывать ему о приехавших торговцах.       Таджима-сан вылавливает его на улице, — иначе и не скажешь, — когда Чуя уже собирается обратно в храм. Завлекает в разговор, жалуется, как и каждый год, на дождливый сезон, и ровно в этот момент с небес обрушивается ливень. Накахара осторожно убирает с лица мгновенно промокшие пряди и едва давит сожалеющий вдох — сейчас ещё и все продукты промокнут, и одежда, и даже дзори. Надо было всё-таки взять либо зонт, либо хаори на плечи набросить, а не доверять собственным размышлениям.       Его собеседник досадливо хмурится и кривится, приглашая его к себе домой, но Чуя мягко отказывается — он ведь ненадолго спустился. Но о том, что ему пора, не добавляет, позволяя мужчине продолжить рассказ.       Возможно, Чуя снова заболеет после этого, но в первую очередь людские беды и тревоги, а потом уже он.       Он не знает, сколько стоит возле мужчины, чувствует лишь, как холод постепенно пробирается до самых костей, и дрожь удаётся сдержать с трудом. Юката неприятно липнет к телу, и Накахара хочет в очередной раз поправить её рукав, когда глаза Таджимы-сана удивлённо распахиваются.       Чуя ощущает, как чужое, такое нужное сейчас тепло тянется к нему от другого тела, а дождь вдруг перестаётся ударять по макушке и стекать каплями по лицу. Всё внутри него переворачивается, и, по правде говоря, он шокирован, но совсем не удивлён появлению Дазая. Тот смотрит внимательно, руками придерживая над их головой хаори, — Накахара отстранённо узнаёт в нём то, что Коё-сан принесла с собой из дома, — и что-то в его глазах заставляет Чуя поражённо выдохнуть.       Собрать свои мысли в прежние стройные ряды почему-то не получается, получается лишь с трудом сглотнуть и беспомощно открыть рот — только для того, чтобы тут же его и закрыть.       Таджима-сан рядом глухо смеётся.       — Наконец-то и о вас кто-то позаботится, Накахара-сан.       Чуя едва не выдыхает на грани звука его имя, но вовремя сдерживается, всё ещё пытаясь прийти в себя. Это получается из рук вон плохо, и он не находит ничего лучше, чем быстро поклониться своему собеседнику, бросить извиняющееся «хорошего вам здравия, Таджима-сан» и, хватая Дазая за локоть, потянуть за собой к горе.       Внутри у него бутонами цветут два чувства: первое — возмущение. Мужчина ещё не до конца оправился, Накахара замечал, как ему тяжело опираться на раненый бок, а тут холодный дождь и возможность подхватить жар и снова свалиться с ног.       И второе. Чувство, которому он не может подобрать название, поэтому просто цепляет расплывчатое «тепло» на него и старается не потонуть в том, как оно охватывает сердце и заставляет его биться.       Он позволяет себе остановиться лишь у самого подножия, когда Дазай негромко просит идти помедленей, потому что держать хаори над двумя головами неудобно.       Чуе — как бы это греховно не звучало — хочется ударить его за эти слова.       Он поворачивается к мужчине, чтобы поделиться своим возмущением, но тот с какой-то извиняющейся улыбкой делает осторожный шаг к нему, и тёмная ткань окутывает их с головой. Точно так же, как запах самого Дазая.       У Чуи, кажется, голова идёт кругом.       — Прости. Ты, наверное, подумал, что я специально под дождь выбежал, — Дазай издаёт смешок, и Накахара предпочитает не подтверждать эту его мысль, впервые благодарный за выработанное годами терпение. — Но я просто подумал, что ты можешь промокнуть и заболеть.       Возмущение вязнет и теряется в том самом «тепле», которое туманит рассудок. Чуя сглатывает, потому что предательски перехватило дыхание, и совсем тихо бурчит, так непривычно и забыто для самого себя:       — Ты идиот.       Смех этого человека совсем не помогает ему прийти в себя, и весь путь обратно они проделывают в полном молчании, только Чуя чувствует, как меняется между ними атмосфера.       В последний день первого летнего месяца Накахара берёт в руки колокольчики с длинной лентой и на несколько часов уходит в одну из пустующих комнат в храме. Там он запирает внутри себя все эмоции, даже те, что бушуют после каждой встречи с Дазаем, и старательно оттачивает заученные движения. Не позволяет себе ни единого лишнего наклона, ни единого лишнего движения. Веера даже с закрытыми глазами наклоняет лишь под правильным углом, отводит ногу в сторону, тихо шурша тканью носков по татами, выдыхает ровно в тот момент, в какой должен.       Когда-то этот священный танец исполняла старшая сестра, и Чуя, наблюдающий за ней из толпы, сидя у кого-то на плечах, каждый раз переставал дышать — настолько Коё-сан была грациозна и прекрасна. Все её движения дышали уверенностью и плавностью, колокольчик мягко повиновался её рукам и звенел миллионами капелей, и маленькому Накахаре этот звук казался самым чистым и прекрасным на свете.       Теперь перед ним стоит задача постараться преподнести кагуру** богам так, чтобы они непременно приняли её, и одарили местных жителей благодатью на весь будущий год. Поэтому, седьмой год подряд, Чуя усердно тренируется и никогда не переносит празднества по личным причинам.       Чужое присутствие в один из дней он замечает почти сразу — воздух, пропитанный его сосредоточенностью и внимательностью, своим колыханием передаёт о любых изменениях. Но Накахаре нужно завершить танец, пусть это всего лишь и репетиция, поэтому он не подаёт вида до тех самых пор, пока не замолкает последний отзвук колокольчиков.       Лишь тогда он открывает глаза и прямо смотрит на Дазая.       — Это традиционный танец этого храма, и каждый год в середине июля я исполняю его, чтобы вознести хвалу богам и просить у них милостыни.       По лицу мужчины нельзя понять, о чём он думает. Молчание замирает между ними на долгие мгновения, прерываемое лишь шумом дождя из-за задвинутых сёдзи.       — Можно мне… иногда наблюдать за тобой?       Чуя смахивает со лба непослушные пряди, чтобы скрыть за этим движением охватившее его вдруг смятение.       — Коль пожелаешь, — выходит не так ровно, как хотелось бы, но Накахара не позволяет себе уцепиться за эту трещину в самообладании — тут же напускает на лицо спокойствие и вновь встаёт в начальное положение.       Кажется, в этот раз его движения куда резче, чем надо, потому что справиться с самим собой невыносимо трудно.       Вечером, в последний день первой недели июля, дождь утихает, оставляя после себя лишь свежесть и влагу.       Впервые за долгие дни место на небе занимает круглая полная луна, что серебристым светом заливает весь сад и галерею.       Чуе, как и всегда в такие ночи, не спится. Он заваривает себе чаю — предусмотрительно целый чайник — и погружается в умиротворяющую атмосферу вечера. Вверх по ногам, огибая носки, ползёт прохлада, остужая уставшее после тренировки тело, и Чуя позволяет себе прикрыть глаза и утонуть в лунном свете.       Нарушает его покой звук сдвигающейся сёдзи и негромкие шаги рядом.       — Можно?       — Конечно.       Накахара ловит на себе удивлённый взгляд, когда ставит на пол вторую пиалу и наполняет её чаем. На двоих они распивают весь напиток, и Чуя предусмотрительно переносит посуду в сторону от себя, чтобы, поднимаясь, случайно кто-нибудь её не сшиб.       У Дазая снова хмурый взгляд, и смотрит он, кажется, сквозь мерцающие в лунном свете цветы и виднеющийся лес. Чуя вновь чувствует, как сердце начинает биться сильнее. Он поворачивается в его сторону и пальцами осторожно касается лба, убирая непослушные тёмные пряди. Дазай вздрагивает крупно.       Их глаза встречаются, и Чуя думает, что даже при таком освещении у мужчины они безумно красивые. И, наверное, ими он загипнотизирован или околдован, потому что следующие свои действия не может объяснить — просто тянет Дазая на себя и укладывает его голову себе на колени, вплетая пальцы в мягкие кудри. Накахара чувствует, насколько тот напряжён, поэтому на пробу перебирает его волосы и легко массирует кожу, как когда-то давно делала для него Коё-сан, когда не могла справиться с буйным характером уличного бродяжки.       Дазай дрожаще выдыхает. В следующее мгновение тело его расслабляется, и от этого на сердце у Чуи теплеет.       Гостем этого человека больше называть не хочется. Время, когда он только-только попросил у него приюта и днями напролёт спал, слабый и уставший, когда недоверчиво смотрел на еду в своей миске и каждый раз словно пытался прочитать все мысли Чуи, кажется бесконечно далёким. Сейчас, легко касаясь чужих волос, Накахара понимает, что даже гостем своего сердца не может его назвать — потому что Дазай слишком плотно в нём укрепился, прогнав одиночество самим собой.       Как же его… теперь называть?       Мужчина ворочается, поворачивается к нему лицом и осторожно, словно и вправду держит хрупкую ветвь сакуры, обхватывает его запястье и перемещает руку себе на лоб. Чуя с интересом и неконтролируемой нежностью наблюдает, как глаза его округляются в осознании чего-то.       — Я был неправ, — выдыхает он едва слышно, но тут же продолжает — уже громче и уверенней: — Не голос твой прогонял кошмары, а твои руки.       Накахара ничего не говорит, лишь улыбается мягко и голову к луне поднимает. Он чувствует, что сказанное — лишь полуправда, но давить не хочет. Всем речам — своё время.       Дазай засыпает, всё ещё цепляясь за его руку. Сон его так же спокоен, как и в первые дни, когда Чуя легонько касался его лба.       — Я сам схожу в деревню. Только скажи, что именно нам нужно.       Дазай улыбается, выхватывая из его рук припасённую корзину, и Чуя заставляет дышать себя только силой, когда дыхание перехватывает от этого «нам».       Вечером на столике в его комнате стоит корзина с овощами, а сверху покоится небольшой букет из фиолетовых гортензий***. И Накахаре не надо спрашивать, от кого, когда Дазай с таким удовлетворением рассматривает за ужином поставленные в вазу цветы.       Незадолго до праздника они берут за привычку прогуливаться по саду вдвоём. Дазай, словно его наконец-то отпустила скованность, общается с посетителями наравне с ним, когда они вдвоём принимают гостей, помогает с уборкой территории и отпускает шутливые комментарии. Также шутливо, но уже более мягче делает комплименты, которые Чуя со спокойной улыбкой принимает, а вечерами, когда кошмары вновь овладевают сознанием, приходит к нему в комнату, и тогда Накахара молча позволяет ему лежать головой на своих коленях и отдыхать.       В этот день ветер приветлив и ласков, он знакомо касается щёк и отбрасывает назад крупные кудри. Чуя на мгновение прикрывает глаза, полностью доверяя и своему спутнику, и собственному дому, и дыхание его вновь перехватывает от того, с какой осторожностью чужая ладонь касается его и мягко сжимает. Накахара поддаётся порыву и не открывает глаза, пока его тянут куда-то вглубь родного сада.       Пальцы мягко переплетаются с чужими так, словно спрашивают разрешения. Чуя открывает глаза.       Эти гортензии — цвета волос старшей сестры****. Нежность их пропитывает всё нутро, и так просто сжать ладонь и попросить богов — мысленно и очень-очень искренне, — чтобы этот человек остался с ним подольше.       С ним сердце Чуи впервые поёт так громко. Кажется даже, что цветы и ветер шептаться перестали, потому что тайна их стала явной.       Звон колокольчиков разносится над притихшей толпой, Чуя делает короткий выдох и меняет положение ноги. Лента выскальзывает из пальцев, очерчивает круг — он словно наяву видит, как старшая сестра танцует на этой самой сцене с полуприкрытыми глазами. Локоть разгибается, выбрасывая руку вперёд, Накахара легко трясёт запястьем, и звон вновь пронзает воздух.       Дыхание его спокойное и размеренное, наполненное таинством кагуры и сосредоточенностью, потому что нельзя ошибиться и позволить себе лишние эмоции. Нельзя оступиться, неправильно согнуть кисть и чуть ниже, чем положено, наклонить голову.       Узлы на подбородке не тугие, но стягивают кожу и напоминают о тяжести на затылке. Чуя и не забывает о ней ни на секунду, потому что если позволит себе отвлечься — вся выдержка крахом пойдёт.       Короткий выдох. Два взмаха кистью и ровно два звона. Лента, что в другой руке оказывается и скользит после по плечу, направляемая и послушная. Шаг в сторону.       За полуприкрытыми веками ничего не видно, горящие по краям сцены факелы совсем не помогают, но Накахара этому даже рад отчасти, запирая и это чувство глубоко внутри себя.       Он и так знает, что Дазай среди людей и смотрит на него. Своими пронзительным и долгим взглядом, который так мягок в ночи.       Чуя скользит в сторону, вслушиваясь лишь в собственное дыхание и потрёскивание огня и гонит прочь предательскую мысль о том, что сейчас танцует он не ради местных жителей и богов, а ради этого одного-единственного человека.       Последний взмах, снова короткий перезвон, прямая стойка и, наконец, можно отпустить дыхание и позволить ему сбиться, а глазам — открыться. Накахара привычно ловит взгляды сельчан, что смотрят на него, словно само божество спустилось с небес к ним храм, молча кланяется и уплывает прочь, давая людям время прийти в себя и двинуться вниз, к готовым столам и играм. Сам Чуя никогда не позволяет себе этого — лишь провожает всех до самых ворот и возвращается к себе, уставший и мгновенно вымотанный напряжением и концентрацией.       — Накахара-сан, вы такой красивый! — Ая широко улыбается и смущённо вертит в руках листочек с предсказанием. Чуя благодарно кивает ей, принимая похвалу. Он знает, что цвет его волос и яркие глаза многих пьянят, но давно уже этим не пользуется. Коё-сан отучила.       — И вправду, словно сами боги вас красотой одарили, — Нисимура-сан вежливо кланяется и хватает под руку девушку. — Пойдём, Ая-чан, нас уже заждались.       Чуя удивлённо смотрит им вслед, пытаясь понять, отчего же они так скоро попрощались и заспешили в деревню, пока его ладони не касается чужая.       Ах, вот оно что. Дазай.       Усталость окутывает с головой, но Накахаре не нужно притворяться сейчас, когда рядом этот человек. Уже не гость, но тот, кто в доме этом может оставаться столько, сколько душе его угодно.       — Знаешь, я согласен с этими людьми. Ты, случайно, не полубог, а, Чуя?       Накахара на это лишь фыркает и переплетает их пальцы. Знал бы Дазай, насколько Чуя на самом деле обычный — не стал бы так говорить.       Но прошлое пусть остаётся в прошлом. И, думается ему, это будет справедливо для обеих сторон.       В начале осени, когда ночи постепенно становятся длиннее, Дазай долго гладит его руки. У Чуи на душе тревожно, он незаметно кутается в своё хаори и придвигается чуть ближе, потому что от озноба по коже это всё равно не спасает. Спутник его последние несколько дней непривычно молчалив и серьёзен, и только ночами целует всё также исступлённо и отчаянно.       — Чуя, — наконец, нарушает молчание Дазая, — я всё ещё гость для тебя?       — Нет, — Чуя не понимает, к чему такой вопрос, но послушно отвечает. — Ты тот, без кого я теперь не могу представить это место.       Мужчина поворачивается к нему и заглядывает в глаза, словно пытается увидеть в них ложь.       — И тебе совсем-совсем не важно моё прошлое?       Накахара хочет фыркнуть — но вместо этого мягко улыбается и качает головой.       — Твоё прошлое, быть может, такое же тёмное, как и моё, но сейчас ты здесь и со мной. Пусть то, что было раньше, останется позади.       — Мне нужно… уйти. Чтобы разобраться с прошлым и оставить его позади.       У Чуи отчаянно воет под рёбрами, и он, не сдерживаясь, наклоняется и целует его. Единственно, что он сейчас хочет передать — просьбу. Эгоистичную, запятнанную его прошлым, но одну-единственную.       Он вкладывает в его руки узелок с едой и поправляет на плечах хаори — немного нервно, резче, чем хотелось бы.       — На первое время здесь достаточно, — старается говорить спокойно Чуя. — Постарайся без меня питаться хорошо.       — Хэй, Чуя. Не беспокойся, ладно? Я вернусь.       Накахара хмурится и сжимает его запястье. И как он может не волноваться?       Слова прощания не лезут из горла, потому что Чуе всё кажется, что если он их произнесёт, то Дазай ни за что не вернётся обратно, отгоняемый богами и самой судьбой. Поэтому он неловко молчит, и они долго стоят, просто глядя друг другу в глаза, пока мужчина не берёт себя в руки и, напоследок крепко его обняв, не направляет к воротам.       Чуе хочется броситься вслед, и он чувствует себя маленьким ребёнком, которого вновь бросают на холодных и грязных улицах столицы, но ноги прирастают к месту, словно сам сад мешает ему двинуться следом. Горло опутывают стебли, мешая дышать, и слова, которые ему так отчаянно хочется сказать, не разрезают воздух.       Чуя смотрит в удаляющуюся спину и шепчет едва слышно, борясь с самим собой и своими эмоциями:       — Вернись хотя бы для того, чтобы я смог тебе это сказать, Осаму.       Зима сменяется — неторопливо и нехотя — оттепелями и капелью с крыш. Чуя ловит пару капель ладонью и оглядывает просыпающийся после морозных ночей сад. Среди тёмных ветвей проглядываются молодые, робкие листья, похожие на закатах на недоспелые плоды вишни.       Накахара думает, что ещё совсем немного, и всё снова зацветёт, а там и до сезона дождей недолго. На одного готовить не надо, и запасаться тоже не придётся, пока сам он перебирается кусочками и малыми порциями.       Чуя снова заперт в себе и одинок, но теперь внутри него живёт надежда — когда-нибудь возле ворот покажется знакомая фигура, что развеет его тоску и на этот раз о с т а н е т с я.       Пока же он привычно ухаживает за территорией, кутается в то самое тёмное хаори и спокойно улыбается, выслушивая деревенских и передавая их молитвы богам. Чай кажется не таким вкусным, как раньше, но Чуя терпит это и точно может сказать, что Коё-сан бы гордилась им — раньше бы он бросил всё, вспылил и кинулся бы искать его, а сейчас на рассветах вслушивается в шёпот ветра, подавляя зверя внутри.       На её могилу он тоже ходит всего раз в полгода и подолгу молчит. Им никогда не нужны были слова, чтобы понять друг друга.       И только засыпая, чувствуя, как сердце сжимается от тоски, беспокойства и холода, что окутывает комнату даже в самую жаркую летнюю ночь, Чуя позволяет себе крепко зажмуриться и прошептать — совсем тихо, так, чтобы лишь духи одни и услышали его.       — Возвращайся поскорее, идиот.       Но, видимо, в этот раз боги не слышат его молитв.       В саду зацветают гортензии. В четвёртый раз с тех пор, как он снова остался один в этом храме.       Чуе кажется, что прошла целая вечность, но он не смеет жаловаться, пока в руках ещё остаётся хотя бы крупица сил, а выдержка не до конца даёт трещину.       Цветы — оттенка небес, закатов и рассветов — клонят в его сторону соцветия, приветствуя и поддерживая, Накахара ведёт по тонким лепесткам кончиками пальцев и ловит соскользнувшую каплю.       Четвёртый год, да?       В горле комом всё ещё стоит непроизнесённое.       Сезон дождей встречает его холодом, ливнем и высокой фигурой у самых ворот.       Дазай неловко улыбается, и лицо у него всё такое же бледное и худое.       Конечно же, он за своим питанием не следил, думает Чуя.       — Могу ли я… попросить о приюте?..       Накахара делает шаг вперёд, прямо к нему, ловит ладонями его лицо и наконец-то чувствует, как всё возвращается на те места, на которых им положено быть.       — Осаму, — негромко зовёт он, и слова рвутся с языка сами, такие долгожданные и нужные: — Мой дом — твой дом.       Сад шепчется в шуме дождя, но теперь его голос терпок и сладок — больше ни к чему обещания.       Дазай, что держит Чуя так крепко, больше никуда не собирается уходить. *Голубые гортензии символизируют отсутствие привязанности, холод и извинения. **Священный храмовый танец. ***Фиолетовые гортензии означают желание человека понять того, кому он дарит этот цветок. ****Розовые и красные гортензии символизируют любовь и благодарность.