but someday you understand

пепел медленно падает, застревая в волосах. плечи белые, а спину обдает жаром пылающей веры лисбет. воздух застилает запах надвигающейся "бури" вместе с жжёным деревянным покрытием церкви. красное солнце скрыл плотный дым. шон хромает и улыбается, но улыбка эта - вымученная и усталая, а повязка на глазу стала грязной от копоти, пота и крови. карен хмурит брови - ее до смерти испугало то, как братья расправились с преподобной, но она старалась гнать эти мысли; сейчас гораздо важнее было найти им укрытие, попытаться защитить их от этого безумного мира, поэтому она сжимает плечо шона сильнее. даниэль оборачивается и останавливает взгляд на николасе, перед которым сгорает здание с женщиной - смыслом последних лет его жизни; слезы катятся по его щекам, высыхая от жара. сердце младшего диаса кольнуло: "может зря шон застрелил лисбет...". но эти слова растворяются в голове как только он смотрит на брата. комок заложенных пастором "истинных" суждений начинает разматывается - ему больше никто не будет указывать что думать и что делать. даниэль не понимает как мог поверить в то, что шон его бросил, а в ушах все ещё эхом стоят его слова: "я тебя не брошу, даниэль", "я пойду куда угодно ради тебя, хоть в ад", "я люблю тебя, даниэль".

but someday you understand the meaning of this words . . . даниэль последние два месяца в хейвен-пойнт был словно в трансе - чувства мешались внутри, превращаясь в гигантский водоворот. он ходил на службы, исправно убирал комнату, играл с сарой-ли, рисовал отца, ходил на службы... но глубоко в душе ныло от мыслей о брате, ему было страшно, и ежедневная ненавистная рутина помогала справиться с этим; отвлечься от всего, что произошло в калифорнии. он опять все испортил, разрушил, сломал, вышел из себя и причинил боль шону. жив он, или все ещё лежит под грудами обломков сорванной крыши? его сорванной крыши, мусора, стекла и пыли. через пару недель он понял - брат не вернется, даже если выжил. не простит, не захочет, не примет - его определенно точно достало расплачиваться за его срывы. даниэль был в отчаянии. лисбет это не нравилось. неужели я... монстр, шон? преподобная точно знала как воспользоваться состоянием даниэля. "понимаешь, у тебя миссия здесь - нести дар божий, своими деяниями открывать слово божье. это твое искупление, избавление от всех грехов, мальчик мой. в общине тебе гораздо лучше, ты здесь лучше" "это твой брат пошел на поводу своих низменных желаний, даниэль. ваша разлука - божий промысел, очищение от скверны". "а что такое... скверна?" "все самое злое и мерзкое, милый, демоническое искушение." это я - скверна, а не шон, преподобная мать. психика старалась засунуть все это глубоко-глубоко в дебри стриженной горшком черепушки. шестнадцатилетний даниэль сидел на берегу, закапывая ступни в золотистый песок. солнце жарило голые, но уже давно привыкшие к загару, плечи. мысли юноши разбавлял лишь океанический бриз, так отчаянно пытающийся поселиться в темных волосах; в голову лезли старые, как ему казалось, пережитые и уложенные по полочкам, воспоминания: о католических службах в хейвен-пойнте, белой накрахмаленной рубашке, неприятно стесняющей горло, ночных слезах по брату и отцу. "уныние - смертных грех, мальчик мой, - лисбет поправляла воротник рубашки даниэля, скоро он опять должен будет устроить "божественное шоу", - у тебя будет день рождения после службы, даниэль. придут дети из общины и…". глаза преподобной внимательно цеплялись за каждую эмоцию на лице мальчика, чтобы вовремя переломить в свою сторону “неугодные мысли” - манипуляция была ее коньком. она медленно выходила к людям, на фоне креста, и громко вещала о чем-то, что было неблизко мальчику, словно он очутился в другом мире и не знал языка. эмоции даниэля терялись где-то на периферии сознания. день рождения. он совсем позабыл о своем личном празднике, что ему, напоминающему шону за два месяца о подарках, ничуть не было свойственно. в голову яркими мазками флешбеков врезался детский смех и запах газировки - его прошлый день рождения прошел будто сто лет назад, в далёком счастливом прошлом; когда все его мысли занимала девочка, которой он хотел подарить мягкую игрушку, но так и не решился. и коробка шок-о-хруста, выпрошенная у отца. лицо лисбет уверенно улыбалось, но внутри нее чувствовалась холодная пустота; она смотрела на него, приглашая подойти. глаза ее были безумны. заставь их поверить, заставь их поверить, заставь их поверить, за... даниэль возносит руки вверх - огромный деревянный крест со стены воспаряет над залом. немного отодранной штукатурки сыпется на пол; люди на службе падают на колени, плачут и складывают ладони в молитвенном жесте. мысли о празднике в стенах церкви казались ему странными и непривычными. на заднем плане шон, ставящий под сомнение обязательное ношение картонного колпака, и отец выносящий торт со свечами, создавая праздничную магию. все это не складывалось с преподобной матерью и её жутковатой верой. даниэль собирает песок в кулак и заставляет его летать выполняя изящные быстрые финты, пропуская через пальцы. бриз все еще шевелит его волосы, а глаза застилает красный закат; подросток может заставить волны шуметь, смешивая воду с лучами солнца. позади мастерская братьев диас и их белая каменная веранда с видом на тихий океан. с тех событий в неваде прошло 6 лет - даниэль уже давно не тот 10-летний мальчик, а шон - не до смерти боящийся за него подросток, но одно остается неизменным, год за годом - они вместе, благодаря словам, которые нельзя нарушить. он вернулся, как и всегда возвращался. в том мотеле, в номере, который забронировал броди, шон обещал больше не врать мне. а в горящей церкви, под удары цепного пса лисбет, обещал, что никогда не оставит. брат не просил обещать в ответ, потому что знал как тяжело держать такие слова. ради меня он крал, потому что я плакал от голода; ходил десятками километров до аптеки по заснеженным лесам орегона в дырявой куртке, когда я температурил; стриг траву до мозолей, работая за двоих, чтобы накопить на пуэрто-лобос; он прошел через пустынный ад невады, чтобы найти меня; убил ради меня. он бы умер за меня. “я люблю тебя, даниэль”. в ушах треск пылающей церкви. даниэль будто задыхается - осознание такой нерушимой привязанности к одному человеку ударяет под дых; его затопляет больное, неправильное и ломающее желание не отпускать ни на миг, а лучше срастись телами, чтобы точно знать, что всегда сможешь защитить и оградить от всего своей силой.

but someday you understand the meaning of my life . . . я понял, шон. мне понадобилось всего шесть лет.

***

чайка медленно пролетает над гладью океана, озарённой ярко-оранжевым закатным солнцем; песок начинает сливаться с водой в один цвет. даниэль силой крутит мелкие камешки перед собой. - ¿enano por qué estás solo? (чего сидишь один, энано?) - думаю. парню даже не надо оборачиваться, чтобы чувствовать мягкую улыбку на лице брата. - редкий случай... и о чём же? он садится рядом, песок под весом шона приятно шуршит, словно радуется; морщинки у улыбающихся глаз заставляют подростковое сердце заходится. даниэль даже может чувствовать его глухие удары, яркий румянец точно под цвет заходящего солнца играет на щеках. - hueles mal, alejarse de mi. (от тебя воняет, отодвинься) - el pobre hermano trabajó todo el día para alimentar a su familia (бедный брат вкалывал весь день, чтобы прокормить свою семью), - шон театрально прикладывает тыльную сторону ладони к потному лбу, - ¿donde esta tu respeto enano? (где твое уважение, энано?!) рука шона опускается на горячий песок позади спины брата, он пододвигается ближе; рассматривает эмоцию на риторический вопрос, прищурив глаз от солнца. - вот оно. губы братьев-волков соприкасаются впервые. даниэля прошибает электрический заряд от приятного соленого привкуса, ему хочется прикоснуться, но он не решается. шон такой солнечно теплый, от него привычно пахнет раскаленным железом, машинным маслом, потом - только что с работы. поцелуй получается скромным. это был первый раз младшего диаса, о чём он вскоре точно скажет. океан поднимает огромные волны, а камешки незаметно взлетают. - я люблю тебя, шон. у них точно всё будет хорошо.