Горячее сердце

***

Хвалы собираются. Хвалки наряжаются. Встанут в хоровод И пойдут вперед! Ух!

      Солнце еще не село, как повисла над землей огромная луна. Белая-белая, круглая-круглая. Долго светила она, серебря покрытые снегом поля, да вдруг показались в небе две огромные птицы. Закружились те птицы, словно в танце, и встрепенулись все хвалы. Скорее Веду позвали. Уселись девицы на сундуках с надеждой. Притаились парни, молчаливо расправив плечи. Улыбнулись старики, понимая нетерпение молодых, и Веда молвила:       — Глядят Солнце и Луна в очи друг другу. Глядит жених на свою невесту, и видит муж свою жену. Быть хвальским смотринам — хвалам на славу, да богам на потеху!       Затрещало племя от радости. Засуетилось, передавая весть из уст в уста. Загремели барабаны, бубны. Жалейки завыли, песни радостные затянулись. Раскрылись сундуки; распушились меха и платки; зазвенели серьги с бусами, и все племя стало готовиться к празднику.       Хвалы верили...       Кружат Солнце и Луна неустанно по небу, но вдруг остановятся да залюбуются-замилуются. Обратятся птицами и пролетят над хвалами крыло в крыло. Неспроста. То муж и жена, связанные Матерью-прародительницей. Два могучих крыла у Солнца. Два нежных — у Луны. Прекрасна и мудра Луна. Жесток порой Солнце, но дарит он тепло, оберегает от Холода да светит ярче всех звезд. По образу Солнца и Луны связываются хвалы с хвалками, но прежде гуляют хвальские женихи и невесты. Рядятся, собираются, пляшут да женихаются. Верят хвалы: коль сведут хвала и хвалку сами Солнце и Луна на смотринах — быть счастью благословенному.       — Где же мой жених?       — Он к другой приник.       — А где ж моя невеста?       — Пойду я на ее место!       Отовсюду зазвучали потешки-прибаутки. Едва стихли возгласы в одном углу — загремели в другом, и то цоканье, то бубен раздались следом. Веселилось племя.       В далекой избе скрипнул сундук, откинулась массивная крышка. Рим, хвальский сын, достал свою меховую накидку и тяжело вздохнул. Все хвальские юноши должны были пожить на становье с охотниками: поохотиться, сил набраться, жизнь увидеть и со смертью познакомиться. В память о первой охоте оставалась у каждого хвала меховая накидка — в знак мужества и силы. В смотрины красовались хвалы. На то они и смотрины, чтобы себя показывать да удалью хвастать. Уж накидками пощеголять — святое дело.       Мягкая накидка была у Рима, да неладная — из беличьих хвостов. Серенькая. Да и сам Рим, как своя накидка, — долговязый, серенький, щупленький и какой-то неловкий.       Чем богаты, тем и рады. Обрядился Рим, кинув шкуру на шерстяную рубаху. Заправил штаны в высокие сапоги, пригладил волосы и вышел из избы. Подхватил его поток гуляющих, и в потоке том услышал Рим дорогое имя.       — Корса! — закричала светленькая девчушка. Добежала она до Корсы — молоденькой хвалки с длиной рыжей косой — взяла под локоть и гордо покачала убранной под кокошник головкой. — Мать заплела косы! Как у Григи. Она такая красивая была на проводах.       — Глупая ты, Мила. Григу Холод утащил...       Остальных невест Холод вовсе убил, но об этом Корса говорить не стала. Не хотела омрачать праздник, да и увидела она Рима. Встретился Рим с ней взглядом, раскраснелся, будто свеколка. Улыбнулась ему Корса. Захотела махнуть рукой, но Мила вдруг затрещала, как сорока, и потащила подругу вперед — к кострам, куда собирались хвальские девушки и хвалы. Там, на полянке у леса, вовсю играла музыка да крутились в улитки огромные хороводы.       Меж костров блуждала и Веда. Взмахивала ведунья серпом, кидала венчики сухих трав в огонь и приговаривала, поминая в заговорах Матерь-прародительницу, ее дочь — Луну, и Солнце. Просила Веда за хвалов: Луну — дать хвальским невестам мудрости женской. Солнце — даровать женихам мужества и силы. Матерь-прародительницу — дать хвалам счастья да уберечь от напастей. Следовали за Ведой по пятам старейшины. Не меньше ведуньи радели они о племени и все надеялись выяснить у Веды — ждет ли хвалов доброе или злое.       — Говорил я, Веда, с охотниками на становье, — проговорился старейшина. — Говорят, видели двух волков: белого и черного. Говорили, что белая волчица пузатая — аж бока выпирают. Говорили, что уходят те волки на север.       — То — добрый знак. Цок, — по-хвальски цокнула Веда, в благодарности прикрыв глаза. — Коль так — придет долгая весна. Цок-цок.       — Выйди на околицу, красавица-соколица!       — Выйду, сокол ясный, на слова гораздый. Ух! — Пронеслась мимо Веды вереница девушек и парней.       — Ох! Ох! Раскричались-то! — шутливо погрозила им вслед одна из старейшин.       — Молодая кровь — горячая кровь. Пусть пляшут и милуются. Давно свадеб не было. Да таких — чтоб на славу всем хвалам.       — Быть свадьбам... — Веда качнула рогатой от повязанного платка головой и зашептала наговоры на тайном языке. — Как было и будет!       — Цок!       — Цок!       А веселье разгоралось, словно огонь костров. Под мерное постукивание бубна на поле кружился огромный хоровод. Пушился он меховыми накидками хвалов да гремел украшениями хвалок. Одна девица платок ажурный на шею намотала. Другая кокошник с серьгами на голову нацепила. Третья перелилась монистой, словно чешуей, да как запоют все разом! Радостно! Легко!       — Ходит хвал гусем, ибо все при нем.       — Пляшет рядом хвалочка — гусева гагарочка!       Шаг-шаг — оборот. Назад-вперед — переход. Топнули, хлопнули, поменялись местами и опять пошли, как прежде. Подхватил кто-то песню из хвалов, и ответили ему хором, да так, что сама земля задрожала.       — Смотри! Там Свирид. Ах, какой красавец! — зашептала запыхавшаяся от танца Мила. — А какая накидка! Говорят, когда он пошел к охотникам, то в первую же луну свалил рысь!       — Рысь? — Корса лишь украдкой взглянула на светлую голову и широкие плечи плясавшего неподалеку Свирида. — Хм... От меня ты брысь.       — А вон, Глин, — не унималась Мила. — Вместе с братом они убили медведя. Половину шкуры на одни плечи положили, а половину — на другие. Говорят, дома Глин хранит медвежий череп!       — Глин-Глин, на-те блин! — фыркнула Корса, выглядывая в толпе Риму, а Рима, как назло, нигде не было.       — Зря язвишь, Корса! Так век в девках проходишь! Будешь потом Веде прислуживать да чужие кости омывать, — шикнула Мила и обиженная скрылась в другом ряде хоровода.       Корса совестливо поджала губы. Не хотелось ей язвить — случайно вышло. Не хотелось Милу обижать, но какое дело Корсе до Свирида или Глина с братом? Не для них она вышла на смотрины. Не для них прихорашивалась. Не для них вплетала в рыжую косу алую ленту с каймой. Не для них ажурный платок вязала.       Решилась было пойти Корса за подругой, но ухватили ее за руку.       — Здравствуй, Корса, — Рим виновато улыбнулся, а Корса вся и просияла, забыв, куда шла.       — Здра...       — О, Рим-простачок! — Какой-то молодчик разомкнул их руки, подхватил Рима и понес в другой хоровод. Подхватили и Корсу, уведя ее в другую связку пляшущих. — Все племя вспоминает, как Рим, хвальский сын, решил козла подоить! Ой-ей! А все в женихи метит!       Рим пропустил злую шутку мимо ушей. Обернулся, решился вернуться за Корсой, но к ужасу увидел, как за руку ее схватил Свирид. Унес Свирид рыжую красавицу подальше, а Корса как-то и уплыла с ним под задорный ритм бубна. Пойти бы — оттолкнуть Свирида, но Свирид силен. На плечах Свирида накидка не из белочек, а из рыси. Свирид — всем женихам жених. И статен, и ладен. За ним ворох невест бегает, а на Рима-то никто и не позарится. Уж тем более Корса. Уж она и красива, и умна, и упряма, как настоящая хвалка. Волосы ее — сам огонь, а, как улыбнется, так словно и солнце рядом светит. И зачем ей горе-охотник на белок? Будь неладен Свирид, подумал Рим и надулся. Затерялся он со своими мыслями в хороводах. Вроде и пляшет, и поет — а сам смурнее тучи.       А хвалам и не до этого. Ловко хвалки менялись в хороводе — та улыбнется, эта под руку подвернется. Задорно плясали хвалы — то озорно девиц на руки подхватят, то закрутят. И все поют, галдят, цокают, смеются, шутят да так — словно никогда прежде не праздновали смотрин Солнца и Луны.       Стемнело за хвальским весельем. Солнце едва задержалось над горизонтом, встретилось с Луной и, покраснев, укатилось за реки и леса. Перелились подле Луны звезды. Притомились хвалы от буйных танцев и окружили старика Олло. Знали все в племени — Олло ведает много песен, а как вдарит по струнам цимбал, то сами боги заслушаются.       — Спой нам, Олло!       — Спой так, чтобы заслушались звезды! — взмолились к нему молодые хвалы и хвалки. — Чтобы земля согрелась, да весна пришла.       — Чтоб звезды заслушались? — лукаво прищурился старик и поудобнее переложил молоточки в руках. — Слушайте, хвальские дочери и сыны, песню о Солнце и Луне да пляшите мне, старику, на потеху.       Забегали молоточки. Задрожали струны цимбал. Подтянулись жалейки да бубны, и вдруг все стихло. Лишь барабаны неустанно отбивали ритм, гремя словно огромное хвальское сердце. Полилась песня, и ожила в той песне старая история о Солнце и Луне — о Перса и о Мезге:

Увидел как-то Перса Деву на волнах. Стройна, легка, прелестна, Лазурь — ее глаза. Слетел к ней Перса с неба, Любовью воспылав, Но в миг исчезла дева — Лишь пена на волнах.

      — Разве можно называть богов по...       — Тихо! — шикнули на вмешавшегося Риму, и он послушно притих.       Хвалки встали в хоровод, цокнули в такт и повторили за Олло. Подошли к ним и юноши, и вновь сплелись хвалы в размеренном танце.

Перса серым небом Загремел грозой. Расставил всюду сети, Нарушив волн покой. Не испугалась дева. С улыбкою она Сквозь грозовые сети От Персы уплыла.

      Столкнулся Рим с Корсой. Оторопел на мгновение. Облизал враз пересохшие губы, чтобы сказать хоть что-нибудь, но хоровод девушек вдруг двинулся дальше. Юноши пошли в другую сторону, и Корса снова скрылась из виду. Увидел Рим лишь, как оказалась она перед Свиридом, и вспыхнул от ревности. А Олло вдарил по струнам сильнее. Загремели барабаны, подобно грому. Пропели наперебой жалейки, и все стихло. Лишь голос старика пошел виться песней:

Перса бросил злата, Засеребрил волну, На берег диаманты Свалил в одну груду. Но дева без ответа Оставила его. Едва лишь помягчела, А больше — ничего.

      Опустились юноши на колени. Прошли между ними хвалки — хлопнули в ладоши, цокнули и вновь повторили за Олло.

Встал Перса на колени, Разверзнув грудь свою, И пламенное сердце Достал, склонив главу. — То есть самое солнце, То есть — моя душа. Возьми в обмен, коль хочешь! А мне отдай себя. — Сменяться я согласна, Но только на одно. Женой твоею стану — Иного не дано. И согласился Перса, Расправив два крыла, И вышла к нему Мезге, Неся луну в руках.

      Веселее заиграли цимбалы, и подскочившие хвалы закружились пуще прежнего — будто позабыли об усталости.

И связаны по-хвальски. Они — муж и жена. Кружатся в вечном танце, Солнце и Луна...

      Закончил Олло свою песню, и веселье замерло. Повисла тишина над хороводами. Устремились сотни глаз к прекрасной Луне, и, будто завороженные, замолчали хвалы. Ненадолго. Цокнул кто-то, и разразилась толпа хвалебной трещоткой — то благодарили Олло да поминали влюбленного Персу и прекрасную Мезге.       Вдарил после бубен, и хвальский танец пошел своим чередом. Замелькали перед Римом друзья, знакомые, да все Корсу углядеть он не мог. А вдруг ушла? А вдруг со Свиридом? Мелькнула рыжая коса поодаль, и Рим сломя голову бросился следом.       — Все равно не пойму: чего Луна медлила. Ведь все равно решила стать его женой! — недоумевала Мила.       — Ничего ты не понимаешь! — задумчиво улыбалась Корса.       Все звучала в памяти песня о Перса и Мезге, и хоть песня та Корсе очень понравилась, тоска скреблась на душе. Оглядывалась Корса, но, увы, все не видела беличьей накидки. Ушел? А может, с кем пляшет? Не бегать же за ним. Ну и ладно!       — Пойду я, Мила. Устала.       — Как же?.. Через костер скоро прыгать будут. Ворожить... Ужель не хочешь?       — Наскакалась, — бросила Корса и, простившись, ушла печальная-печальная.       Тенью за ней пошел Рим. И окликнуть не решался, и подойти стыдился. Он ведь за Корсой хоть на край света, да как о том сказать — не знает толком. Он ведь из-за нее и пришел на глупые пляски. Он ведь... Со злости Рим пнул ком снега. Неумеха! Трус! У белки храбрости — и то больше.       Взгляд Рима упал на тлевшие в огне угли, и будто наяву он услышал слова песни. То есть самое солнце, то есть моя душа... Даже Солнце добивался своей невесты, а он, Рим, ужели, сдался? Ужели не хвал?       Нет! Пускай и неказистый. Пускай, несуразный, но коль понадобится — хоть со Свиридом драться будет, а Корсу не отдаст! Сунул Рим руку в огонь, выхватил самый горячий уголек и побежал. Хоть он, Рим, и неказистый, но храбрый! И даже если накидка его из беличьих шкурок, в руке не солнце, а уголь — Рим своего не упустит. Не сегодня!       — Маленький да миленький. За тебя не выйду я...       — Нет уж душа-девица. Никуда не денешься! — донеслось следом от костров, словно издевка.       Корса почти дошла до родной избы, но вдруг услышала скрип за спиной. Кто-то будто гнался за ней. Обернулась она. Встал на месте Рим, едва не повалившись на снег. Тлела перчатка на его руке. Вился нитями дым. Пронесся запах паленого. Сквозь слезы Рим протянул крошащийся на глазах уголь — горячий, пылающий, и обомлела Корса. Ахнула. Бросилась она к Риму, стукнула по руке. В мгновение горячие угольки пали в снег и недовольно зашипели, а Рим едва ли не захныкал — больно ему было. Больно и обидно.       — Что ты творишь, Рим! — запричитала Корса.       — То есть самое солнце. То есть моя душа... — пытался Рим вывести мелодию песни о Перса и Мезге, но от боли лишь жмурился да шмыгал носом, стараясь не заплакать. Прожег уголь рукавицу. Жар коснулся руки. Слезы навернулись на глаза Рима. Хорош жених!       — Дурак! Какой дурак! — кричала на него Корса, осыпая снегом обожженную ладонь. — Всю руку обжег... Ум в хороводе растерял?!       — Ты плясала со Свиридом, — заворчал в ответ Рим. — Знаю я: у Свирида — накидка рысья. Красивая. Хочешь, уйду опять к охотникам? Принесу тебе рысь. Живую-мертвую. Хоть какую, но не ходи со Свиридом больше... Ай...       — А вот и не хочу! — проворчала Корса себе под нос. Рассердилась она ни на шутку. Стукнуть бы этого Риму. Да посильнее! — Дурак ты, Рим. Какая разница, какая накидка?       Стыдливо Рим опустил голову. Он вроде как был уверен, что разница есть и большая, но толком ничего ответить не смог. Не удержавшись, всхлипнул Рим. Рука болела неимоверно, но он терпел. Не хотел показаться трусом, нюней и все вглядывался в столь милое сердцу лицо. Он ведь не рассердить хотел, а... Поразить, показать, удивить.       — Мне и беличья накидка пойдет, — пробубнила внезапно Корса. Щеки ее стали красные-красные. Даже в сумраке было видно стыдливый румянец. — Белку не каждый поймает. Юркая она. Маленькая. То рыженькая, то серенькая... Идем. — Корса потянула Риму за собой.       — Куда?       — К Веде! Руку твою лечить. Дурак! Напугал меня.       — Прости. Я думал... Как в той песне... Чтобы... Как Солнце...       — Ничего ты, Рим, не понял из той песни!       А вот она-то, Корса, все поняла. Как Мезге. Как Луна.       Крепко Корса держала Рима за здоровую руку и тащила за собой, к Веде. Все причитала — неустанно дураком называла, ругала, а Рим только соглашался и все ревниво оглядывался — уж не идет ли Свирид следом.       А вдали кружились хороводы. Разносились над племенем прибаутки да потешки. Светила над хвалами полная Луна, и в веселье своем не видели хвалы: парили в ночной мгле две птицы и все кружились в вечном танце...       Как Перса и Мезге.