Идиоты

      Они разбивали друг другу сердца. Неосознанно, но, как ни печально, весьма регулярно каждый откалывал по кусочку от чужого. И прекратить это они не могли, ни один, ни второй. Лютик свято верил, что не может нравиться такому, как объект его потаённых желаний, ведь сам он раздражающий, мешающий и лезущий куда не следовало «мальчишка», только и делает, что доставляет проблемы своему возлюбленному. У Геральта всё было куда проще и прозаичнее: кому в действительности может нравиться монстр? Возможно, такие есть, но объект его любви вряд ли к ним относился, слишком он простой, незатейливый, но бесконечно любимый.       Геральт с Лютиком уже на протяжении долгого времени причиняют друг другу боль. Расставаниями, без единого слова о планах и будущих направлениях путей, частыми походами в бордели или же просто прыжками по кроватям знатных дам. Каждый из них был уверен, что таким образом избавляется от боли, но не приходило в их светлые головы и мысли, что это чушь, что боль уйдёт, если они просто сознаются в своих чувствах, вместо неё были лишь опасения, что после признания собственное сердце будет совсем не собрать, боль станет непроходящей, ломающей изнутри. Поэтому оставалось лишь мучать друг друга и самих себя, сколько бы раз ни пришлось разойтись и встретиться вновь. Возможным решением иногда казалось окончательное расставание, ведьмак думал об этом, и не раз, пытался оттянуть моменты встреч, приблизить время расставания. Только чувства, которых у ведьмаков якобы нет, всегда оказывались сильнее, ведь в невыносимо долгих разлуках, когда ему становилось совсем хреново, Белый Волк искал своего сладкоголосого ловеласа. Но никто и никогда не услышит признания, даже под пытками, даже перед самой смертью тот и слова не скажет ни о том, что специально искал назойливого трубадура, ни о том, что называет его своим.       Лютик тоже искал Геральта, но говорил об этом всем, на каждом шагу, ведь у него не было всех этих супер чувств, но была вполне веская причина, точнее, отговорка. Как же ему писать свои баллады о похождениях Белого Волка, если того никак не найти? Поэтому часто выходило так, что он почти преследовал ведьмака, их подолгу мог отделять лишь день пути. Но, вопреки всем душевным порывам, бард не оставался с Геральтом слишком долго, оставляя себе лишь радость от "случайных", коротких встреч. Кроме этой. У чёртовой реки, которая привела их к чёртовой Йеннифер.

***

      — Что же мне теперь делать, Геральт? — Лютик, наверняка, ещё никогда в жизни не звучал так потеряно. Голос, не так давно вернувшийся к нему, был тихим и сиплым, едва скрывая рвущиеся наружу слёзы. Внутри все словно оборвалось, когда этот грёбаный особняк начал рушиться, а ведьмак так и не ушёл оттуда. — Я ведь не думал, что всё кончится вот так… Я напишу про тебя свою лучшую балладу…       Взгляд голубых глаз, направленный в никуда, невольно начала застилать непрошенная влага. Бард готов был разреветься, наплевать, есть свидетели или нет, голос его дрожал, пока он что-то нёс о следующей балладе, стараясь хоть как-то отвлечься от почти пролившихся слёз. Вместе с Геральтом погибла и часть его серца, часть его самого. Он винил себя в произошедшем: в том, что не смог остановить ведьмака, что не побежал вместе с ним, что вообще искал встречи и, конечно же, что повёл себя как ребёнок, забирая этот идиотский сосуд с джинном. Во всем виноват лишь он сам…       — Они живы, — Лютик сразу и не заметил подошедшего и присевшего рядом с ним на колени Хиреадана.       Секундная пауза. Из глаз трубадура мгновенно пропала вся сырость, взгляд снова наполнился смыслом, жизнью, но эта ситуация всё же пагубно подействовала на бедного Юлиана, а потому он не смог выдать ничего умнее, чем:       — Да ты гонишь.       Трубадур тут же подорвался с места, желая как можно скорее увидеть Белого Волка, своего, живого. Возможно, позволить себе прижаться к нему в крепких объятиях…       — Геральт, — прозвучало как-то совсем неуверенно, будто страшно было спугнуть внезапную удачу.       Он оглянулся, подходя к разбитому окну, из которого доносились неразборчивые, но явные звуки людских голосов. И в то же мгновение Лютик потерял... Нет, не часть, всего себя. Он не мог видеть, как эта чёртова чародейка извивается на Геральте, но и отвернуться был совершенно не в силах — леденящий шок объял с ног до головы. Юлиан знал, что седовласый достаточно часто посещал бордели, но сейчас перед его глазами была женщина, с которой он имел неудовольствие познакомиться, которая добра ему не желала, но которая лихо оседлала несопротивляющегося, на всё согласного и наслаждающегося происходящим ведьмака. Барду было больно, нестерпимо, а потому он, как только эльф оттащил его от окна, выведя из состояния оцепенения, чуть ли не бегом унесся прочь, наконец давая волю слезам, которые раздирали его изнутри, оставляя после лишь пустоту и темноту. В нём не осталось ничего, хотелось лишь выть. Выть голосом, который вернула ему эта сука… Лютик возненавидел всего себя.

***

      В момент спасения Йеннифер седую голову не посетила ни единая мысль о трубадуре, тот, будто по волшебству, покинул все мысли, впервые за очень и очень долгое время. Ведьмак поверил, что всё дело в чародейке, что она — его спасение, что больше не придётся испытывать тупую боль, снова и снова разрастающуюся в груди шипастой розой. Но боль вернулась. Она не заставила себя ждать слишком долго и настигла тут же, как ведьмак не обнаружил своего верного спутника, даже Хиреадан, ожидающий их с чародейкой, не смог сказать, куда делся бард. И Геральта окутала тревога. Действительно ли с этим идиотом все в порядке? Не прибило ли его случаем? Он полностью восстановился? Каждый вопрос остался без ответа, единственным верным решением было сию секунду отправляться на поиски.       — Передай привет своему «другу», — было слышно, что в последнее слово Йен вложила столько желчи и яда, что в них можно было захлебнуться.       Геральт надеялся, что чародейка не заметила, какие чувства он испытывает к Лютику. Хотя, было это маловероятно, черноволосая бестия явно всё поняла лишь взглянув на них, о том откровении у кровати, на которой спал волшебным сном трубадур, и говорить не нужно было. Но в тот момент ведьмак думал лишь о том, что этот растяпа придёт в норму и больше никогда не окажется в подобном положении. Тот растерянный взгляд голубых глаз, наполняющийся ужасом от осознания близости кончины, будет сниться Волку в самых ужасных кошмарах… Ответа Йеннифер так и не получила, лишь наблюдая за безмолвным, слишком шустро собирающимся мужчиной, который всего лишь хотел отправиться за этим горластым идиотом.       Успехом поиски не увенчались ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Найти этого глупого барда не удавалось совершенно, как бы Белый Волк ни старался. После каждого города, каждого разговора со всеми на пути и каждого ответа в духе «Нет, не видел», «Без понятия» и прочих, Геральт отчаивался всё сильнее. В "бесчувственной" душе поселились тревога и страх за жизнь этого злосчастного трубадура, каждый раз проезжая мимо свежих могил, в голову ползли самые ужасные мысли. Но думать о таком Белый Волк действительноне хотел, он хотел Лютика, причём во всех возможных и невозможных смыслах, но это подождёт, ожидание есть благо, сейчас так точно. А при встрече... всё будет зависеть только от состояния маленького барда.

***

      Как бы сильно ведьмак не зацикливался на объекте своей любви, жить ему на что-то нужно, потому ведьмачьи контракты выполнялись исправно, в последнее время, спустя почти год с момента расставания, с особой жестокостью. Очередной заказ пришёлся весьма кстати, последние деньги ушли в деревушке в днях трёх пути, на комнату, еду и сено для верной Плотвы. И хотя никто не смог толком ввести мужчину в курс дел, жрать что-то нужно, а потому взялся Геральт за заказ не больно задумываясь и торгуясь за лучшую плату. И очень зря, север деревни терроризировала выворотка. Грёбаная, мать её, выворотка. Благо не королевская, а то заказчик, возможно, и не расплатился бы. Поведение твари Геральт для себя определил как совершенно нетипичное. Но думать об этом было некогда, да и значения никакого не имело, ведь эта паскуда, невесть зачем спустившаяся с ближних гор, будто целенаправленно летела к небольшому особняку, в котором не могло не быть людей.       Вопреки опасениям, бой длился не долго, выворотка была слишком занята особняком, точнее, его разрушением, потому ведьмак удостаивался только вниманием её смертоносного хвоста. Не без определённых трудностей, едва ли не танцуя на самой крыше здания, Геральт всё же одолел дракониду, отрубив голову в доказательство выполненного заказа. Уже после какая-то чуйка потянула его внутрь частично обвалившегося особняка. Угол и части крыши второго этажа практически отсутствовали, несколько стёкол были выбиты мощными ударами хвоста, но ни единая душа не спешила поскорее улизнуть из опасной зоны, которая удостоилась столь пристального внимания дракониды. Отворив двери и пройдя к главной зале, белоголовый ведьмак понял, почему дом никто не покидал. Все присутствующие, коих насчиталось по меньшей мере человек двадцать, были одурманены и слишком заняты изучением обнажённых тел друг друга. Вся эта оргия срвершенно не казалась тем, на что многие из участников действительно были согласны, но ведьмака не интересовало, и не такое видеть приходилось. Ровно до того момента, как на глаза попалось до боли знакомое лицо. Его милый Лютик, которого придушивала и облизывала какая-то фигуристая блондинка, пока снизу обслуживал неизвестный курчавый утырок.       В ту секунду ведьмак готов был спалить к хренам этот притон со всеми обдолбанными уродами. Но вместо этого он лишь бесцеремонно пропихнулся в кучу разгоряченных тел, забирая оттуда своего барда, раздав пару пинков всем недовольным, и вынося на свежий воздух будто едва живое тело. Тот явно был не в себе: закатившиеся глаза с еле видной, почти серой радужкой смотрели в никуда, словно незрячие, хриплое дыхание, вырывающееся из приоткрытых, потрескавшихся и искусанных губ, было слабым и сбитым, на некогда нежной коже, которой ведьмак любил касаться, пока Лютик спал, были россыпи укусов, засосов, кое-где виднелись порезы и шрамы. И без того медленное сердце в груди Волка, казалось, вовсе перестало биться от созерцания этой картины. Хотелось прижать к себе несчастного и заорать от злости и горя, которое крепко сковывало по руккм и ногам, не давая двинуться. Стоя недалеко от злосчастного особняка, Геральт с каждой секундой, с каждым новым вздохом барда, всё сильнее желал вернуться туда и искромсать каждого распутника. Но он сдержался, укутал безвольное, что-то нечленораздельно мычащее тело в свой плащ и закинул на плечо. Про голову чудища тоже не забыл, ведь сейчас как никогда нужны были деньги, чтобы вернуть трубадура в жизнеспособное состояние. Сунув трофей в мешок, Геральт поспешил со своими ношами к не так далеко оставленной Плотве. По возвращении к заказчику, белоголовый тут же стребовал с него большую цену, как никак, выворотка куда серьёзнее горстки предполагаемых заказчиком гулей. К удивлению, конфликта не последовало, и Геральт получил необходимую сумму без проблем, где-то на подкорке осознав, что неспроста и местные, и поведение чудища казались какими-то странными. Но мысли эти остались где-то на задворках, ведь мужчина, едва приняв кошель тут же отправился к местному знахарю, поудобнее перехватывая едва содрогающееся тело.       У лекаря Геральт провел не так много времени, пока Лютика откачивали от всех снадобий и эликсиров, которыми напичкали в том притоне, но даже оно показалось вечностью. В снятой комнате он оказался далеко за полночь, тут же укладывая обессиленное тело на хреновую кровать. Бард, без воздействия всех тех эликсиров, выглядел сейчас как живой мертвец. Геральт держал себя, был собран, суров, чуть не убил взглядом бедного знахаря, возможно просверлил дыру в заказчике и напугал трактирщика. Но сейчас, смотря на своего истерзанного, еле дышащего возлюбленного, он готов был заплакать, если бы помнил как. Белоголовый уткнулся лицом в ладони, сильно надавливая ими на глаза, чтобы прекратить это позорное поведение и прийти в себя, изо рта же вырвался сдавленный, будто дрожащий выдох. А говорят, что ведьмаки ничего не чувствуют, сейчас он готов был оторвать голову каждому, кто осмелился бы сказать такое. Но пока Геральт просто сидел рядом с бардом, не зная что делать с бурей, бушующей внутри. Было больно видеть Лютика таким… неживым. А воспоминания о желанном теле в чужих ласкающих руках вызывали едва сдерживаемую тошноту, внутренности будто сами хотели вывернуться наизнанку. Но в мгновение, когда пришло осознание, что дорогой трубадур наконец-то в безопасности, почти все мысли о нём стихли, оставляя место лишь ярости и гневу.

***

      Волк вернулся в комнату утром без брони, но с хорошим сытным завтраком, который намеревался даже через силу запихать в барда. Тот тихо болезненно постанывал, то и дело мелко дёргаясь, очевидно, из-за кошмара. Седовласый поспешил развеять неприятное наваждение, стараясь сохранять суровое лицо. Проснулся трубадур лишь после того, как Геральт хорошенько тряхнул его.       — Лютик… Юлиан, как ты? — Низкий, непоколебимый обычно голос едва не дрогнул, как последний предатель, но ведьмак не был бы ведьмаком, если бы не сумел сдержать все идиотские чувства.       — Я… Ох, Г-Геральт? Что ты?.. Где? Угх, — бледное лицо наморщилось, Лютик отчётливо ощущал боль практически во всём теле. Когда же удалось сконцентрироваться на Белом Волке, то больно стало и внутри.       На глазах парня выступили слезы, раненые губы поджались, сам он начал зажиматься в комочек, все переполняющие его эмоции хлынули через край. Он дрожал и плакал, а ведьмак совершенно потерялся, не зная, что с этим делать, слезы Лютика резали будто раскаленным мечом по живому. Ощущалось куда больнее всего, что он ранее испытывал. Не имея понятия, что сейчас должно сделать, Белый Волк подался вперёд и крепко обнял содрогающееся от плача тело, прижимая к себе так близко, как только мог.       — С-стой, не трогай… Иди к… К своей Йеннифер… Я не могу, я больше не могу… — голос барда дрожал, срываясь то вниз, то вверх, а взгляд бегал по одеялу, боясь встретиться со взглядом золотых глаз. — Я-Я так… Люблю тебя... прекращай играться со м-мной.       Геральт молчал. Признание упало на него, будто огромный мешок с песком, выбивая из головы все мысли, а из горла все слова, оставляя абсолютно пустым. Пустым идиотом. Внутри мгновенно все вспыхнуло ярким пламенем, будто феникс, восстающий из пепла. Он такой кретин, столько времени делал Лютику и себе больно, молча, как конченный придурок.       — О Боги, Юлиан, — ведьмак тихо хмыкнул и через мгновение уже прижимался своими губами к чужим.       Бард сначала замер, будто испуганный олень, случайно выбежавший на тракт, совершенно не двигался и не реагировал ни на что. Белый Волк, никогда раньше не отступавший в столь интимных делах, был уже готов отстраниться, оставить трубадура, избавить от боли, которую ненамеренно или, скорее, по незнанию столько времени причинял ему. Но в тот же момент израненные губы приоткрылись, прихватывая нижнюю губу Геральта, а на широкие плечи легли тонкие руки, как могли крепко их стискивая. Волк облегченно выдохнул и сжал возлюбленного ещё крепче, углубляя мокрый от бардовских слез поцелуй. Сильные руки шарились по спине и бокам, бережно оглаживая каждый укус и шрам. Ощущение их под огрубевшими подушечками пальцев заставляло ведьмака рычать от злости, пока в груди зарождалось животное желание заменить все эти укусы уже почивших отбросов своими. Поцелуй пришлось разорвать, потому что Лютик откровенно задыхался, хватаясь за ведьмака, будто боялся его отпустить, потому что он бы исчез в то же мгновение. Но тот не исчезал, его губы лишь переместились на нежную длинную шею, как умея нежно лаская её. Только дикое желание внутри не переставало расти, сопротивляться ему было невозможно, потому Геральт, мысленно выругавшись на самого себя, начал перекрывать своими укусами каждую метку, оставленную другими людьми. Юлиан сперва дрожал от страха, все прошлые отметины явно были весьма болезненными и будто бы не особо желанными, но сейчас, под зубами и губами Геральта, тело плавилось, жар внутри становился нестерпимым, скручиваясь внизу живота тугим узлом.       — Ах, Геральт! Боже, кусай сильнее, хочу… Хочу быть весь в твоих ммметках, — тонкие музыкальные пальцы сжались в седых взъерошенных волосах, притягивая голову ведьмака к нежной бархатной коже.       Тот был только рад такому порыву со стороны возлюбленного, кусая его сильнее, почти до крови, оставляя следы от зубов, кое-где переходящие в синяки. Попутно Геральт стягивал с себя все шмотки, желая прижаться к тонкому телу под ним, соприкоснуться горячей кожей, почувствовать его возбуждение. Лютик, не обращая внимание на порядком поплывшее от столь сильного возбуждения сознание, всеми силами старался помочь ведьмаку обнажиться. Когда вся одежда оказалась на полу, бард приподнялся на локтях, прижимаясь к сильному, горячему телу и издавая протяжный стон наслаждения, почувствовав упершийся в его живот член седовласого. Ощущение крепкого, крупного органа, упирающегося в низ живота, лишь сильнее распалило парня, заставив двигать бёдрами, чтобы самому притереться ещё ближе. Когда же головкой своего возбуждения он проехался по возбуждению ведьмака, все тело будто прошило молнией, ярко-голубые глаза распахнулись, весь он в миг напрягся, как струна, и выгнулся, а с губ слетел такой эротичный полустон-полукрик, что Геральт, до этого перекрывавший чужие метки, сам весь напрягся после пробежавших по спине мурашек, переводя взгляд золотых глаз на лицо, искаженное гримасой наслаждения.       Тормоза сорвало совсем. Волк не хотел делать больно своему мальчику, он хотел доставить ему удовольствие, но быть хоть чуточку нежнее, самую малость сдержаннее не выходило, а потому, от двух пальцев в заднем проходе, обильно смазанных какой-то лечебной мазью, которую Геральт наугад достал из ближайшей сумки, Лютик болезненно взвыл, закусывая губу и почти до треска сжимая простынь. Ведьмак не мог проигнорировать это и, будто в извинение, принялся зализывать все оставленные им укусы, свободной рукой поглаживая напрягшийся чуть впалый живот и соблазнительные, широко разведенные бедра. Трубадуру было больно, но он стоически терпел, стараясь не заплакать, к тому же касания влажного языка к горящим местам укусов заставляли вздрагивать от возбуждения, а поглаживающая его рука, как назло не касающаяся стоящего члена, заставляла хныкать от нетерпения, подаваясь навстречу каждому движению.       — Ч… Чёрт, Геральт, коснись м-меня, — бард, уже привыкший к пальцам внутри, выгибался и ёрзал, стараясь потереться о сильную руку болезненно стоящим членом.       Геральт, тихо усмехнувшись, повиновался и накрыл возбуждение Лютика ладонью, тут же услышав донесшийся сверху стон наслаждения. Трубадур стонал и извивался под сильным телом, цепляясь пальцами за плечи и спину, царапая чуть отросшими ногтями. Ведьмаку, и так еле сдерживающему себя, совсем срывало крышу от такого развратного зрелища. Он резко вытащил пальцы из горячего тела, полностью накрывая дрожащего и хнычущего барда собой и пристраиваясь удобнее. Первый толчок во влажном нутре заставил трубадура распахнуть глаза и почти болезненно застонать, почувствовав в себе внушительный горячий орган седовласого. Все мысли моментально покинули темноволосую голову, потому что член Волка проникал так глубоко и распирал так сильно, что становилось безумно хорошо.       — Охх, Г-Геральт, ещё, молю, с… Сделай так ещё, — он стонал так, как не умела любая девка до него. Но даже в таком состоянии он успевал о чем-то болтать.       — Лютик, з-ззараза, и сейчас не затыкаешься... — Геральт хрипло рыкнул и утянул парня в страстный, почти животный поцелуй, продолжая двигаться в нем.       Хотя больше было похоже, что он попросту втрахивал тщедушного барда в тонкий матрас. Несчастная кровать скрипела и шаталась так, будто была готова в любой момент развалиться, не выдержав такого напора двух разгоряченных тел, одно из которых даже сквозь поцелуй умудрялось мелодично развратно стонать и нести всякий бред о том, как же ему хорошо. Ведьмак совершенно не сдерживался, кусая манящие губы и шею с ключицами, сжимая нежные бедра и вжимая самого Юлиана в мокрые от пота простыни, надрачивая его возбужденный член. Тот стонал так, что, казалось, любой другой на его месте сорвал бы голос. Хотя какой другой? Геральт точно знал, что никого другого рядом с ним не будет, только этот горячо любимый идиот.       Бедный Лютик потерял счёт времени, пока ведьмак крутил его на кровати как хотел, и явно кончил не один раз, когда наконец ощутил горячее, разливающееся внутри семя. Геральта чуть потряхивало от яркого оргазма, накрывшего его с головой, и он, разомлевший, выйдя из барда, повалился прямо на распластанное под ним тело, крепко обнимая и поворачиваясь на бок. Устало копошащийся Лютик неловко перевернулся в его руках и уткнулся лбом в его грудь.       — А где твоя броня? Неужели ты продал её? Чтобы спасти меня? — через время подал голос бард, кажется, полностью пришедший в себя и снова становящийся надоедливой занозой в заднице.       — Ты не хочешь слушать об этом.       — Но ведь хочу!       К несчастью для Юлиана, Геральт не хотел сейчас говорить, а потому лишь поднял его лицо за подбородок, затыкая его требовательным поцелуем и размещая руки на измученных им же ягодицах. Хотя Лютик, кажется, только этого своим трёпом и добивался. Ведь теперь этот седовласый мужчина полностью его.