Небо над Когой

      Лёгкий, спокойный весенний ветер колышет едва успевшую появиться зелень и бледно-голубые, наскоро собранные волосы «принцессы», что отчаянно цепляется за рукав, хотя не вечер и не время вовсе. Тянет за грязную, некогда лиловую ткань, пачкая багряным бледные пальцы, и медленно, словно выверяя подобно ему каждое слово, спрашивает всё ли хорошо. Глупый вопрос, наивный и детский, но она вглядывается в него раскинутым над Когой кристально чистым небом, облизывает губы и позволяет беспокойству вновь соскользнуть с языка. Словно важно истечёт он кровью или нет. Словно это имеет смысл.       Шиноби убивают. Шиноби становятся убитыми.       Зачем горевать над тем, что изначально мертво.       — Потому что пока вы живы, — горячо начинает она и спотыкается, резко смолкает, встречаясь с его пытливым взглядом, а едва прозвучавшие слова уносятся с ветром, что колышет светлые пряди последнего наследия ускользнувшей песком Иги. Волосы мягче шёлка. Кожа нежнее бархата. Стоит лишь… — Вы совсем себя не цените, брат Чоджиро, — смиренно говорит она, и со слабеющей хваткой на рукаве мнимый вес собственной жизни окончательно угасает.       Ещё немного, ещё на немного бы…       — Энджу, — её имя звучит легче весеннего ветра, так невесомо, что оцарапанные пальцы тянутся к чистой, незапятнанной коже, тёплой и живой. — Это не важно, помни, — она не рассыпается, не ускользает из грязных рук песком, а лишь вздрагивает от могильного холода и раздосадовано цепляется за его взгляд со срывающимся с губ протестом. Розовеет со скользящими по шее пальцами и когда они путаются в бледно-голубых волосах; судорожно дышит и едва заметно начинает дрожать. Одно неаккуратное движение — трещины на фарфоре.       — Я понимаю, что вы хотите сказать, — начинает спокойно и после пары глубоких вдохов, — но вы важны Коге, своим ученикам и… вы важны мне, брат Чоджиро. Поэтому не говорите так, — наивно, глупо и цепляется своими тонкими пальцами за его, давит так, словно он ускользнёт вслед за Игой. Стоило бы отругать за ненадлежащие для шиноби мысли, но за них цепляется дрогнувшее в застенках рёбер чувство, хрупкое и слабое, и до пробирающего ужаса непонятное.       Надолго ли ей дано оставаться целой?       Ему не хочется ни знать, ни думать о подобном. Лишь запятнанные им бледные пальцы, трепещущая в руках жизнь, которую никогда не придётся отбирать, и слепящая синева Коги в чужих глазах.       …наивно, до омерзения наивно.       Лёгкий, спокойный весенний ветер колышет бледно-голубые волосы и запутывает в сбитых от боя прядях розовые, нежные лепестки. Прекрасные и недолговечные, подобные ей, дрожащей от болезненного удара и вскрикивающей от попыток опереться на онемевшие руки. Она сдаётся при звуке его шагов и не думает оправдываться.       Перед глазами — слепящая синева Коги. Под пальцами — трещины её фарфора.       Плотные перчатки не позволят ощутить её калёную, влажную от боя кожу и перебьют пьянящую мягкость светлых прядей, ведь разрешается чувствовать лишь истеричный стук пульса о пальцы, отчаянный и угасающий с грубой хваткой на её тонком горле. Разрешается слышать, как судорожно втягивает она воздух, режет дрожащим хрипом уши, когда его руки жёстче впиваются в шею и давят до белых костяшек, пока биение её сердца не становится невыносимо тихим, почти пугающе мёртвым. Разрешается смотреть на мутное, некогда кристально чистое небо в чужих глазах.       Он начинает считать до её смерти, ведь так легче смотреть на искривлённое в агонии лицо.       Он считает, ведь это перебьёт ненадлежащие мысли и чувства.       Но знакомая тяжесть чужих пальцев на рукаве покрывает трещинами вынужденное онемение, настолько хрупкое, что её судорожные попытки сжать тёмную ткань сильнее возвращают едва ощутимое покалывание в ладони. Возвращают отвратительную способность чувствовать.       — Бра… т… — она задыхается под его руками, еле-еле выдавливает из себя слова. Почти мёртвая. Почти убитая. — Чод… жи… ро… — произносит надрывно и ослабляет пальцы на рукаве, смотрит и судорожно пытается улыбнуться. Её пульс тихий, невыносимо тихий и кричащий в голове.       Ускользает, ускользает песком вслед за Игой…       Шиноби убивают. Шиноби становятся убитыми.       Ни чувств, ни эмоций, ничего не должно быть… но захлёбывается в почти остекленевшей синеве Коги попытка сильнее вдавить пальцы в хрупкую шею, они нестерпимо покалывают и начинают дрожать, и руки, поддавшись ожившему сердцу, слабят хватку на её горле.       Всего на секунду. Всего на момент.       Но этого достаточно, чтобы мутное, покалеченное им же небо, сомкнуло руки на его шее.