Блёстки

Гилберт в очередной раз кое-как уберёг своё лицо от падения прямо в тарелку овсянки и страдальчески воззрился на хмурое небо потолка. Но даже тучи, повисшие над Хогвартсом, аккомпанировали его настроению как-то неохотно. То ли дело было в порхающих по залу купидончиках, чьи розовые попки умилостивили грешных божков, то ли в незатихающем шуме непривычно людного в такую рань Большого зала. Как бы то ни было, День Всех Влюблённых начинался отвратительно. Гилберт Байльшмидт проклял небо, праздники (на всякий случай вообще все) и невнимательность своего декана, под носом которого так легко протащить алкоголь и соблазнить им невинных студентов!... Он ещё немного пожалел себя, будто бы не занимался этим с самого утра, и, насупившись, продолжил жевать овсянку. Шум всё нарастал и нарастал, подобно цунами обрушиваясь на его сваренные в алкоголе мозги. Гилберт глушил жажду тыквенным соком и бросал гневные взгляды то на учеников (очевидно, абсолютно безразличных к мукам товарища), то на своих вчерашних собутыльников (нагло не демонстрировавших своим видом особого страдания). И когда каша была почти доедена, а количество взволнованных шёпотков превысило все мыслимые и немыслимые пределы, окна наконец распахнулись, впуская внутрь сов. Зал ожидаемо наполнился шуршанием тысяч перьев и шелестом сотен сердечек разной степени розовости. Гилберт привычно прикрыл руками тарелку, и начал не без интереса наблюдать за их полётом. Сплетни, конечно, дело бабское… Но ведь он и не сплетничает. Пока. Вон Bruder, страшно краснея, получает чуть помятое сердечко на коробке с пастой. Конечно, на ней не написано, да и отсюда не разглядеть… Может, не паста, — заключил Гилберт. — Пицца. А вон — Арловская с каменным выражением лица сжигает аккуратную записочку прямо на ноге у птицы. Совсем рядом Артур грязно ругается, сминая бледно-розовую записку, но пышную розу выбрасывать не спешит… Хогвартс всё ещё напоминал дешёвую мелодраму, а значит можно спать спокойно. До апокалипсиса далеко. Внезапно его взгляд зацепился за Брагинского, а потом — за валентинку в его руках. Это было неровно вырезанное блевотно-розовое сердечко, которое русский осматривал с самым искренним интересом. Гилберт вскипел, возмущённый, что кто-то смеет отправлять Ивану свои писульки… Пока сердечко не начало казаться ему каким-то подозрительно знакомым. Он замер в ужасе. В его голове медленно всплывали воспоминания нетрезвого «вчера». А точнее, Лизхен, как-то ужасно неудобно устроившуюся на диване — ноги на спинку, голову вниз и не съезжать, не съезжать. Она вдохновлённо вещала, иногда патетично вскидывая к потолку руки, какая же это хорошая идея — подарить своему возлюбленному валентинку. Особенно если тот самый возлюбленный не так давно перевёлся из тёмного холодного Колдовстворца, и ему так не хватает человеческого тепла… Да, Гилберт? Гилберт тогда кивнул — совершенно автоматически. А через жалкое мгновение обнаружил себя с увлечённостью творца поливающим кривое сердечко блёстками. Вернувшись в действительность, Байльшмидт едва не задохнулся от возмущения. Змея Лизка! Как есть змея, сколько бы не пряталась за львиной шкурой! А блёстки, кстати, вот они. Широким потоком осыпаются прямо в тарелку Брагинского, а тот словно и не заметил. Глаза его скользят по тексту уже во второй — может и в третий — раз. Кажется, Иван заметил направленный на него взгляд и посмотрел на Гилберта в ответ. Тот поспешил принял безразличный вид и принялся усердно гонять по дну тарелки остатки каши. Ничего не случилось. Записка ведь была анонимной, не так ли? Главное — не показывать своих эмоций, и он наверняка решит, что это лишь очередной сдвиг «Наташеньки». Он сделал последний глоток сока и встал. Уходя, он никак не мог отделаться от ощущения, что русский смотрит ему вслед. Иван аккуратно сложил сердечко и положил его в нагрудный карман. А потом хихикнул, заметив, что его ладони оказались безнадёжно испачканы в блёстках. Хихикнул ещё раз и ещё, пока наконец не разразился нежным смехом. Под недоумёнными взглядами сокурсников он покинул зал. И конечно, не успел заметить, как одна гриффиндорка торжествующе вскинула кулак к небу. Гилберт стоял у стенда с расписанием, задумчиво почёсывая затылок в размышлении — идти на предсказания или ну их? Конечно, он ничуть не сомневался в том, что умение заваривать кофе даст ему в жизни многое, но предсказывать будущее напиток не слишком помога… Он подскочил на месте, словно ошпаренный, когда почувствовал на своём плече чью-то руку. Нет, не «чью-то» — руку вполне определённую. Конечно, сзади него стоял сейчас-сердце-остановится-Брагинский. На его губах мелькала привычная маньячная улыбка. Гилберт отшатнулся и невольно вжался в стену, роняя со стенда пару бумажек. — П-привет…? — промямлил он и поразился сам себе — неужели Великого страшат какие-то там… Он не успел даже додумать это предложение, как русский наклонился ближе. Страшат. Он улыбнулся ещё шире и Гилберт замер, раздираемый противоречиями. В Ивана Брагинского можно «перевлюбляться» тысячи раз, и эта улыбка — прямое тому доказательство. Нежная, мягкая… …увеличивающая его сходство с маньяком в разы. Байльшмидт вжался в стену ещё сильнее. На всякий случай. — Ги-илберт, — мягко протянул Иван с непонятным выражением. Тот, собрав всё своё мужество в кулак, ответил, недрогнувшим голосом: — Да? Рука потянулась за палочкой, не собираясь согласовывать это с остальным телом. Заметив это движение, Брагинский легко перехватил его запястье, одним плавным движением повёл руку вверх и там с силой вжал в стену. Гилберт сглотнул. Это было чертовски опасно, определённо страшно и… — он грёбаный извращенец — до безумия сексуально. Иван хихикнул и придвинулся ещё ближе, практически прижимаясь своим телом к его. Он бросил на парня, замершего перед ним по-детски любопытный взгляд. Немного подумав, Брагинский приблизился к его шее и сухо провёл языком вдоль артерии, ощущая, как она заходится в пульсации. Он улыбнулся, не отрывая от чужой шеи губ. Это так здорово! Почти как в любовных романах, только ещё лучше. Живее. В за углом послышались шаги, и Иван ощутил, как напряглась рука Гилберта в его хватке. Он и сам уже решил, что, вероятно, коридор — не самое лучшее место для выражения своих чувств. Он резко отстранился и оставил быстрый мягкий поцелуй на кончике его носа, с умилением наблюдая, как выражение его лица становится всё более ошарашенным. Мимо проплыла Трелони, бросив на Гилберта строгий взгляд. Прежде чем собрать мысли в кучку, тот успел подумать, что прогулять сегодня не выйдет. Наконец, он открыл рот и выдавил из себя почему-то только: — А… Как ты понял, что это я? Брагинский бросил на Байльшмидта странный взгляд и спросил с искренним недоумением: — Валентинка была анонимной? Иван достал из кармана сердечко и вновь перечитал краткое сообщение.

Я люблю тебя, мудак.