Шестые дни

Впервые он увидел эту девочку лет пять назад. Светлые волосы, белый халат и круглые очки, так нелепо и чуждо смотревшиеся на наивном личике, больше подходившем фотомодели для подростковых журналов или поп-певичке. Доктор психиатрии мисс Харлин Фрэнсис Квинзел, ну-ну. По таким обычно сразу ясно, что на уме у них что угодно, но не психиатрия. Впрочем, при тех обстоятельствах, в которых они встретились, он уже имел все причины усомниться в ее компетенции. Джокер тяжелым мешком приземлился на пол у его ног. С парой переломанных костей, заплывшим глазом, покрытый ссадинами и кровоподтеками, с трудом сохраняющий некие зачатки сознания, выглядел он так, словно Брюс нещадно избивал и пытал его перед арестом. Как обычно, в большинстве своих увечий безумный клоун был виноват сам, но, кто спорит, за пару ребер Бэтмен готов был взять ответственность на себя. В глазах высококвалифицированного специалиста психиатрической лечебницы Аркхэм он очевидно выглядел чудовищем, потому что она, наплевав на белизну халата и тонкость чулок, бросилась на колени на пол и сгребла бренные останки Джокера в трепетные объятья. В том, как она прижимала голову бессознательного психопата к своей груди было что-то от Мадонны с младенцем в каком-то больном извращенном варианте. Именно эту картинку Бэтмен помнит из их первой встречи. В следующий раз он услышал о ней уже как о Харли Квинн, и что ж, следует признать, что обтягивающий костюм Арлекина, белый грим под стать Джокеру и черные губы парадоксально шли ей больше. Несмотря на то, что в первую их встречу она не отличалась жизнелюбием, основным состоянием Харли по жизни был неисчерпаемый оптимизм. Слухи и первые затронувшие тему репортеры окрестили ее «подружкой Джокера», и Брюс невесело хмыкал, вспоминая докторшу на коленях на полу Аркхэма. За что боролись, на то и напоролись. Она сидит, откинувшись назад, и тяжело рвано дышит, прикрыв глаза. На присутствие Бэтмена не обращает ровно никакого внимания – в самом деле не в первый же раз. Они уже не совсем враги, скорее эдакие не питающие друг к другу особой симпатии родственники, встречающиеся на семейных праздниках, которые с основательной регулярностью устраивает не в меру охочий до веселья член их семьи. Грим на шее, в складках кожи немного скатался, и виден глубокий желто-зеленый несвежий синяк. На запястьях синяки более новые, еще не утратившие глубокой ночной черноты. Сколько их еще на теле, предусмотрительно запакованном в одновременно откровенный и полностью закрытый костюм? - Почему ты остаешься с ним, если он постоянно тебя отталкивает? – спрашивает он и тут же мысленно закатывает глаза: «Браво, Брюс, невероятно оригинальный вопрос, приготовься услышать в сотый раз что-то про пирожка и любовь». Харли, впрочем, в не самом лучшем состоянии, поэтому вместо привычного восторженного писка как-то грустно улыбается и на секунду даже не кажется психопаткой: - Так он такой, Бэтси. Пять дней отталкивает, а на шестой зовет. Уэйн уже успел за прошедшие годы получить весьма подробное представление о жизни бывшего психиатра. На худенькие плечи этой женщины свалились одновременно поддержание порядка в убежище Джокера, уход за гиенами, готовка, стирка (мысль о том, как многое в них с Джокером похоже, была не слишком приятна, но факт в том, что Брюс не мог найти свои носки без Альфреда, а его вечный антагонист – без Харли), непременное участие во всех делах банды, безотказный доступ к телу в любой момент, когда обожаемому мистеру Джею он понадобится, но никогда не наоборот, не говоря уж о постоянном потоке восхищения и обожания, которым она обязана его обеспечивать. У нее нет перерывов – у Харли не может заболеть голова или случиться ПМС, ее контракт с дьяволом не подразумевает выходных и больничных. И что она получает взамен? Покрытая не поцелуями любви, а старыми шрамами и синяками, она носит их с гордостью, как носят другие цацки, подаренные им мужьями. Впрочем, неправильно было бы представлять ее совсем уж жертвой – время от времени прямо на глазах у Бэтмена они нехило менялись ролями, и Квинн без особого сочувствия и пиетета метелила обожаемого «пудинга» так, что приходилось оттаскивать ее. - Знаешь, - она поднимает на него глаза, такие наивные и голубые в прорезях маски, и говорит, точно считав его мысли. – Не надо смотреть на меня с такой жалостью, не так уж все плохо. Мистер Джей всегда был крут нравом, и я знала, на что иду. К тому же остаются мои шестые дни. И добавляет веско, а черные губы расплываются в счастливой ребяческой улыбке: - Я живу ради этих шестых дней. Перед глазами Бэтмена проносятся картинки, явно подброшенные ее памятью, а не собственной, по крайней мере он не помнит, чтобы хоть когда-то был очевидцем такого. И к счастью, на самом деле. Он смотрит на женщину перед ним и думает о том, как странно и дико ее традиционные для слабого пола мечты о любви и семье подстроились под любовь к сумасшедшему убийце, а назойливые картинки проносятся перед глазами, словно Харли обзавелась суперспособностью материализовать мысли. В одной из них на лице Харли нет грима, а светлые волосы растрепаны по подушке, она, раскрасневшаяся, облизывает губы и жмурит глаза. Между ее бесстыдно широко раскинутых ног виднеется зеленоватая шевелюра Джокера. Вот она же в явно слишком большом ей мужском халате, напевая и пританцовывая, ставит перед сонным любовником яичницу и свежесваренный кофе, потом звонко чмокает его в макушку, а он лениво и совсем не зло стягивает ее себе на колени. Ни дать ни взять, семейная идиллия. Бэтмен встряхивает головой, рассеивая химеры чужой памяти. - Пошли, Квинн. – сухо говорит он. - Не могу, Бэтси. – она качает головой и опускает глаза. – Я, правда, не могу. Мне очень больно. - Что с тобой? – настойчиво спрашивает он. Джокер уже четвертый день как в Аркхэме, упакован в смирительную рубашку и временно обездвижен, ее удалось отследить только сегодня, в этом клоповнике, где подобные Джокеру и Харли поправляли здоровье при такой прискорбной необходимости. - Меня изнутри выскребли, - она сглатывает и издает сухой смешок. – Как, по-твоему, я себя чувствую сейчас? В его голову закрадывается неприятная догадка о ее состоянии, напрямую связанном с некоторыми из подсмотренных воспоминаний, и к горлу подкатывает постыдная тошнота. Но развить догадку он не успевает, она сама продолжает мысль. - Но это я виновата. Пропустила срок, когда можно было отделаться таблетками. Видишь ли, у нас с пирожком очень плотный график. – и снова улыбается ему как девочка, открыто и радостно, а в глазах мелькают обрывки воспоминаний, в которых они с Джокером бегут, хохоча, от полиции и него самого. Все время куда-то бегут. Бэтмен отгоняет эту мысль как неугодную, но она упрямо лезет в голову – как же хорошо, что она не дала ЭТОМУ родиться, а она подливает масла в огонь: - До этого два раза успевала. Потом, правда, хреново – неделю наизнанку выворачивает, и сиськи болят страшно. Не знаю, что будет в этот. Ей нравится выплескивать на него эту голую некрасивую правду, понимает он вдруг. Посиди с ней еще немного, и она начнет рассказывать, в каких позах ее обычно имеет король преступного мира. Сидит перед ним, как святая блудница, ноги окончательно не сходятся между собой, слишком часто приходиться их раздвигать, когда не хочется, и не сдвигать на всякий, когда хочется, а то ведь не получит ничего. Великомученица вселенской любви, вся покрытая ее следами – порезами, ссадинами, шрамами и синяками всех цветов радуги. Сидит и улыбается, то ли корча из себя дурочку, то ли и вправду таковой являясь. Бэтмену одновременно жалко ее и противно. Он делает к ней шаг и протягивает руку. Квинн смотрит на эту руку недоверчиво, с явным непониманием. Словно ждет, что на ладони, как у Джокера, кнопка-электрошокер. Но в итоге медленно и неуверенно вкладывает свою холодную руку в его, при этом тревожно озираясь в подсознательных поисках клоуна, который накажет ее за что-то – либо за то, что позволяет другому мужчине дотронуться до себя, либо за то, что такая слабая и жалкая, это лучше знать им двоим в своих больных рассудках. Бэтмен поднимает ее на руки и торжественно, как павшую в бою сторонницу несет к бэтмобилю.