Красная нить судьбы

Вся суть бытия крылась в легенде о красных нитях, что неразрывно связывают судьбы двух людей. Одни величали это поверьем, другие крестили детской небылицей, но явь для всех была одна. Невидимая нить, которая узелком обвивалась вокруг мизинца каждого живущего, крепко-накрепко скрепляла чужие жизни. И, казалось, чем дальше ты пытался убежать от своей Судьбы, тем ближе, быстрее и незаметнее она к тебе подбиралась. Нить никогда не порвётся. Она может почернеть, если предначертанный тебе Судьбой умирает, а может стать алой, как кровавая заря, когда вы встретитесь в первый раз. Нить может растянуться, сжаться, стать тоньше, но никогда не разорвётся, как и связь между двумя предначертанными. Нити видеть могли далеко не все. Простой люд, скажем, который больше всех не верил в игры и капризы злодейки Судьбы, видеть их не мог и, посему, мало верил в это предание. Ведьмаки же, чародейки, эльфы, прочие существа магические и только некоторые из людей обладали этим даром. Геральт не помнил, когда впервые увидел свою нить. Хотя, это даже было сложно назвать нитью. То была, скорее, маленькая петля, словно наспех, впопыхах скрученная Судьбой вокруг его мизинца. Будто бы злодейка долго и тягостно высматривала его вторую половину, а отыскав, не мешкая, связала их души и жизни между собой. Ведьмак не особо ликовал, когда впервые завидел тусклую, цвета кислой незрелой малины петельку у себя на пальце. Нить никуда не тянулась, а значит, предначертанный ему Судьбой ещё не был рождён. Лишь эта мысль тешила Геральта. Как бы то ни было, он знал, чувствовал, что будет единственным из них двоих, кто будет видеть нить. Ведьмак лишь будет сторониться своего предначертанного, дабы не портить ему или ей жизнь, потому что все ожидают от Судьбы божественного подарка, а Геральта таковым назвать было трудно. Проходили месяцы, за ними тянулись годы и влачились десятилетия. Дни ведьмака проходили в скитаниях из шумных городов в небольшие поселения, а ночи коротались подле костров на сырой земле или маленьких комнатушках постоялого двора, когда монет было больше, чем достаточно. Иной раз он хорошо проводил время в компании женщин, когда мог, и всласть прихлёбывал эль в самых злачных местах, которые только мог отыскать. Каждый новый день был не похож на другой, но, вместе с тем, вся жизнь Геральта превратилась в блёклое прозябание. Так он и встретил свою Судьбу, сидя в самом далёком и тёмном закутке таверны, склонившись над высокой кружкой с пряным напитком. Локти его приклеились к едва ли чистому столу, липкому от бессчётных рек эля, проливавшегося здесь на каждом углу. Где-то в отдалении он слышал радостное гоготание толпы и приглушённые звуки игры на лютне. Он убрал руку на колено, дабы отвлечься от вечного напоминания неотвратимости Судьбы, когда прямо напротив него на свободный стул плюхнулся какой-то паренёк. Он тяжело и глубоко дышал, будто бежал к столу, за которым сидел Геральт, с другого конца таверны, перескакивая через всех завсегдатаев. Ведьмак слегка приподнял бровь, побуждая незнакомца, наконец, заговорить. Тот судорожно проведя рукой по столу, касаясь пальцами маленькой лужицы с пролитым элем, набрал в грудь воздуха и спросил: - Вам понравилось? Кажется, тот сдерживался весь вечер только ради того, чтобы сказать эту фразу, которая ровным счётом ничего не значила для Геральта. - Что именно? Уголки губ юноши едва заметно опустились, а брови слегка нахмурились. Он будто осознал, что где-то ошибся и пристально стал разглядывать лицо ведьмака, а тот, в свою очередь, не мог вымолвить и слова, хотя в косноязычии его никто и никогда ещё не изобличал. - Моя песня. Он невзначай бросил взгляд на стол, а потом быстро перевёл взор на Геральта. - Она вам понравилась? Ведьмак сглотнул слюну, накопившуюся во рту, и ощутил горький привкус на корне языка. Он повёл плечами, и, точно не в силах отвести взгляд от чужого лица, произнёс: - Я не слушал. Он слегка привстал, с противным скрипом отодвинув скамью, и вдруг остановился на полпути, узрев нечто необыкновенное: как его алая нить сплетается с нитью юноши, сидевшего напротив. Тот принялся что-то лепетать, размахивая руками прямо над столом, словно стараясь привлечь к себе внимание ведьмака. Геральт же в этот момент мог смотреть только на искрящуюся ниточку, которая колыхалась между ними двумя, и не мог оторвать от неё глаз. Впервые он узрел, как соединяются между собой нити, связывая жизни и души, и не мог поспорить с тем, что ничего прекрасней он в своём тоскливом бытие не видал. - Лютик. Вполне преуспевающий в своём ремесле бард, странствующий по миру и очаровывающий люд своим упоительным голосом. Лютик, будто подобравший всю уверенность ведьмака, привстал вслед за ним и протянул руку, внимательно, с крайней степенью любопытства, что порой бывает только у увлечённых чем-то детей, продолжал разглядывать человека, с которым его связала сама Судьба. Геральт, взглядом пройдясь от своего мизинца, рассмотрел каждый дюйм нити, и начал жадно разглядывать руку, а затем и лицо барда вблизи. Так и произошло их знакомство, преисполненное настороженными и испытующими взглядами, испещрённое недомолвками и неловкими, но в то же время многозначительными заминками, и сопровождающееся шумом суетливой таверны. Ведьмак не был разочарован, не был зол или даже расстроен, а, скорее, удивлён выбором Судьбы. Лютик, ясное дело, сразу же увязался за ним, и не было ни малейшего смысла в том, чтобы пытаться его отпугнуть или прогнать. Однажды встретившись, они никогда не смогут расстаться надолго, ибо нить неизменно будет тянуть их друг к другу до тех пор, пока смерть одного из них не оборвёт эту связь. Ведьмак перевёл взгляд на смешно одетого барда, радостно щебетавшего про десятки баллад о подвигах Геральта из Ривии, которые он сможет написать только за это лето. Геральт, ведя Плотву под уздцы, мог лишь любоваться своим предначертанным и думать о том, как долго тот будет находиться подле сурового ведьмака, каждый день которого был наполнен болью и опасностями. Геральт усмехнулся, вновь переведя взгляд на пыльную тропу, расстилающуюся перед ними. Уж чего-чего, а такого он никак не ожидал. В пару скрытному, молчаливому и грубоватому ведьмаку Судьба преподнесла открытого всему миру, тщеславного и болтливого барда. В глубине души своей Геральт мог только посочувствовать Лютику, искренне пытавшемуся веселить и помогать ему изо дня в день. Будни ведьмака не всегда были наполнены невероятными приключениями, бесконечной славой и почётом. Были места, где их совсем не жаловали, и тогда приходилось двигаться дальше, дабы отыскать город или селение, где им хотя бы позволят подкрепиться и переночевать. Как бы то ни было, бард был упрямейшим существом, и улыбка, казалось, не сходила с его лица даже во сне. Пусть он и сетовал время от времени на дождливую погоду, из-за которой могли испортиться его новые шёлковые портки, или же роптал на названия чудовищ и городов, к которым было сложно подобрать рифму, но Лютик все же никогда не жаловался на испытания и невзгоды, что попадались им на пути. Геральт редко говорил о своём расположении и привязанности к барду, но старался не упустить возможность сделать это своими поступками. Они берегли и приглядывали друг за другом, делили кров и трапезу, бок о бок встречали трудности и преодолевали лихолетья, поведывали друг другу о самых потаённых мыслях и желаниях. Они стали добрыми, верными друзьями.

***

Осень и пришедший с ней холод застал их в самое неподходящее время. Солнце больше не светило так ярко и долго, его тепла было недостаточно, чтобы прогреть землю, и та быстро остывала. До ближайшего города, куда они направлялись, чтобы убить очередное чудовище, оставался ещё день пути, а других поселений поблизости не было. У барда не оказалось с собой ничего из одежды теплее той, что была на нём сейчас, и посему стук его зубов стал звуком, постоянно сопровождающим их на протяжении последних нескольких дней. Днём, когда солнечные лучи ещё согревали промёрзлую землю, Лютик ежеминутно находился в движении, что для него было делом не таким уж и сложным. Вертлявый бард мучил лютню, как только мог, выдумывал самые странные мелодии и слова своих новых хитов, упрямо отказываясь взбираться на Плотву. Вечерами же, когда земля переставала делиться накопленным за краткое время теплом, а зубы Лютика стучали в унисон с лютней, которая билась о его спину из-за неукротимой дрожи, Геральт, наконец, останавливался и разводил огонь, предварительно усадив перед ним барда. - Ты знаешь, Геральт, - Лютик сильнее укутался в свой кафтан, расшитый золотыми нитками, и сложил руки на груди, спрятав ладони подмышками. – Мне кажется, я слышу чьи-то шаги. Ведьмак, на время отошедший от их нового места ночлега, пытался скорее набрать как можно больше сухих веток для огня и беспокоился лишь о том, чтобы этой ночью его глуповатый бард не умер от холода. Нить постоянно дергалась и искрилась в тусклом свете месяца, когда он подбирал хворост с земли, хотя в бо́льшей степени она трепыхалась из-за Лютика, тело которого постоянно дрожало, пытаясь согреться. - Единственное, что я слышу, это то, как твои ребра начали стучать друг о друга в унисон с твоими зубами. Лютик же, вместо того, чтобы обидеться на Геральта, по обыкновению театрально вздохнул и протараторил: - Унисон?! Я так и знал, что мои лекции по теории музыки не прошли зря, друг мой. Я так безмерно горжусь тобой, что даже готов пообещать молчать ближайшие несколько часов, которые совершенно точно покажутся тебе невыносимо ужасными, ибо мой прекрасный дар… Позади себя Геральт услышал приглушённый свист, а после неприятный чавкающий звук, за которым тотчас последовал сдавленный крик боли. Резко натянувшаяся между ним и бардом нить стала тускнеть и стремительно терять цвет. Чертыхнувшись, ведьмак бросился назад в лагерь так быстро, как только мог. Голоса разбойников он услышал ещё издалека. Один из глупцов рылся в их дорожных сумках, лежащих около Плотвы, которая беспокойно всхрапывала при каждом касании чужих рук. Второй склонился над бардом и о чём-то вполголоса того расспрашивал. Лютик лежал около догорающего костра, опираясь одной рукой о поваленный ствол дерева. Он тяжело и поверхностно дышал, всхлипывая и корчась от боли. Из его плеча торчало древко стрелы, которое дрожало при каждом судорожном вздохе и содрогании барда. Алая кровь сочилась из раны и пропитала бо́льшую часть любимого кафтана барда сумеречно-голубого цвета с вышитыми на нем золотыми узорами. Совсем потускневшая нить, приобретшая цвет бутона бледно-розовой жимолости, с такой силой тянула Геральта к Лютику, что петелька на его мизинце сдавила основание пальца, который успел онеметь и слегка побагроветь от застоявшейся крови. Ведьмак крадучись подошёл к дубу, под которым сложил свои мечи, перед тем как отправиться собирать хворост, и вытащил один из них за рукоять. Первым он разобрался с тем разбойником, что стоял около лошади, ударив того эфесом меча, пока тот рылся в поисках чего-либо ценного, что можно было бы сбыть или просто забрать с собой. Со вторым бандитом всё оказалось так же просто. Покамест он склонился, вцепившись в здоровое плечо скулящего от жгучей боли Лютика, и спрашивал о драгоценностях или деньгах, которыми они могли поживиться, ведьмак схватил глупца за шиворот. У того за спиной висел колчан со стрелами, так что гадать, кто именно из них двоих ранил его барда, не пришлось. Геральт швырнул бандита к ближайшему дереву, вложив в этот манёвр весь свой гнев и ярость. Острие меча было плотно прижато к горлу противника, и ведьмак в любой момент был готов обезглавить свою жертву, с горечью и мукой слыша жалостливые вскрики Лютика. - Оставь его, Геральт. Послышался тихий охрипший голос барда, еле слышного на фоне треска догорающего костра и внезапно поднявшегося промозглого ветра. - Он тебя... - Я знаю. Но то, что мы спим в лесу, как животные, ещё не значит, что мы должны становиться подобными им, Геральт. Бандит, завидев возможность избежать казни, проблеял, сложив пальцы на острие меча: - Послушай своего барда, ведьмак. Какую мудрую мысль… Геральт рыкнул и прижал меч сильнее к горлу напавшего, заставляя того сглотнуть и тотчас замолчать. Из маленькой царапины потекла кровь, и ведьмак внимательно следил за чужим лицом, исказившейся в безобразной гримасе страха. - Умерь свой гнев и отпусти его. Не проливай людскую кровь. Ты – не чудовище, Геральт. Лютик с присвистом задышал. Он лежал здоровым боком на холодной земле, покрытой шуршащей листвой и редкими сухими иголками, а голова покоилась на бревне. Каждое новое слово давалось ему с больши́м трудом, и исступлённая дрожь его тела и стук зубов вынуждали сердце в груди Геральта сжиматься от боли за самого дорогое, что было в его жизни. Он вновь оглядел совсем истрёпанную, почти белую нить Судьбы. Ведьмак уронил меч на землю, громко рыкнул на дрожащего от страха бандита, и тот, почти позабыв о своём напарнике, ковыляя, убежал глубже в лес. Геральт склонился над бардом и заботливо уложил его голову на свои колени. Лютик утробно застонал, сводя брови вместе. Лоб его покрылся испариной, а губы посинели то ли от холода, то ли от потерянной крови. - Ты всё правильно сделал. Язык барда слегка начал заплетаться, хотя ярко-голубые глаза были всё так же широко открыты, как и минутами ранее, когда Геральт ненадолго отошёл, чтобы принести сумку со всем необходимым. - Лучше бы убил его за то, что он с тобой сделал. Лютик, не сдержавшись, засмеялся, но тут же охнув от боли, скривился. Его внимательный взгляд следил за лицом ведьмака, пока тот предельно аккуратно осматривал его рану, стараясь не делать хлёстких движений, могущих ему навредить. Ветер утих, и жар от костра стал чувствоваться сильнее, словно кто-то успел разжечь пламя, подкинув парочку дров. По небу насыщенного темно-синего цвета проплывали редкие сероватые облака, скрывая время от времени изящный месяц и мириады мерцающих звёзд. - Придётся её вытащить, Лютик. Геральт бережно огладил раненое плечо и достал какой-то кусок ткани, который, кажется, очень сильно походил на одну из его рубашек. Ведьмак сложил её несколько раз и, приставив ко рту барда, попросил прикусить её, на что, естественно, получил вопрос: - Зачем? - Иначе ты можешь прикусить себе язык, и будет неприятнее вдвойне. К тому же, ты ведь не хочешь лишиться возможности доставать меня своими разговорами или потерять небесный дар пения? Бард недоверчиво посмотрел сначала на кусок ткани около своего подбородка, потом снова взглянул в глаза Геральта, которые в свете, отбрасываемом костром, переливались и искрились, словно расплавленное золото. После этого он просто сделал то, о чём его просили, зажмурил глаза, сделав глубокий вдох, и ждал, когда ведьмак произнесёт вслух цифру три, которой он, кстати говоря, так и не дождался. Стрелу вытащили на счёт два и от резкой, пронизывающей боли бард звонко закричал. Из его глаз текли слезы, плечи судорожно тряслись. Словно во сне он почувствовал, как Геральт бережно уложил его на спальник и тщательно укрыл сверху своим плащом. Лютик, стараясь держать глаза открытыми как можно дольше, ощутил горячий шёпот ведьмака возле своего уха, за которым последовал почти невесомый поцелуй в лоб. Лютик слышал треск дров в огне и, готов был поспорить, что увидел красную искрящуюся паутинку, которая вела от его мизинца к правой руке Геральта, лежавшего напротив. Он счастливо вздохнул, улыбнувшись самыми уголками губ, и погрузился в объятия спокойного и безмятежного сна. И грезились ему захватывающие дух приключения, блаженное счастье и Судьба, чьи глаза были цвета солнца.