Ценой всего

Валентин поймал Адель Фэйрчайлд в дверях, когда она собиралась выйти из спальни, очевидно услышав шум в кабинете. Тесть Валентина умудрился привлечь слишком много внимания даже посмертно, глупый старый шут. — Вы всегда нравились мне больше всех, миссис Фэйрчайлд, — доверительно прошептал Валентин, ладонью зажав ей рот, а другой рукой, с окровавленным кинжалом, сжав ее шею в изгибе локтя. Ноги у нее подкосились, позволяя без труда усадить ее за туалетный столик, где она любила коротать вечера, подолгу расчесывая волосы перед сном. Их взгляды пересеклись в зеркале: полночно-черный и зеленый, с расширенными от ужаса зрачками. — Или все же Адель? Или «мама»? Я так благодарен вам за то, что вы снова позволили ощутить мне материнское тепло. Адель Фэйрчайлд, бледная, как полотно, едва слышно что-то проскулила. Ее тонкие пальцы сжались на подрагивающих предплечьях Валентина. — Но сильнее я вам благодарен за Джослин. Вы чудесно ее воспитали. Другим достаются объедки, а мне досталась королева, и мне известно, что это по большей части ваша заслуга. Знайте: я очень, очень люблю вашу дочь и всегда буду любить. — Глаза Адель увлажнились от упоминания Джослин, закрылись в осознании, на кого она ее оставила, и она была очень близка к тому, чтобы начать всхлипывать, когда обратила внимание на кинжал. — Не волнуйтесь, это не для вас. Честно говоря, шутки вашего мужа за столом выводили меня больше всего в этом доме, но никто их больше и не услышит. А для вас все будет быстро, клянусь, дорогая мама. Я просто хотел, чтобы вы знали, что значили для меня, а вы всегда умели слушать. Из ее горла вырвался пронзительный хрип, когда Валентин одним резким движением свернул ей шею. Безбожно пронзать ее кинжалом, как Гранвиля, не хотелось. Это тело, подарившее Валентину любовь всей его жизни, было священным. Только теперь, бездыханное и надломленное в его руках, оно больше не казалось святыней. Это моя жертва, сказал себе Валентин, выравнивая сбившееся дыхание. Веки жгло, словно под них насыпали соли. Любой ценой, решил он годы назад. Любой. — Я не желал этого, — невольно исповедовался Валентин, осторожно укладывая тело Адель на пол. Помедлив, он нагнулся к ней, поправил волосы, рассыпавшиеся по ковру, как облако цвета светлого каштана. Но глаза оставил открытыми, широкими, навечно глядящими в потолок застывшими в удивлении зелеными стеклами. — Видит Ангел, я всеми силами старался этого избежать, но ваша дочь решила иначе. Упрямство у нее от отца, я уверен. От отцов мы всегда перенимаем худшие черты. Мертвая Адель Фэйрчайлд не могла ему ответить. Но кто-то другой, судя по грохоту внизу, мог. Это не входило в его планы, как и многое другое, произошедшее сегодня, но и не было неожиданным. Этот нефилим все переворачивает вверх дном. Валентин подавил усталый вздох и на негнущихся ногах спустился в гостиную. — Почему ты никогда не можешь сделать то, что от тебя требуется, Майкл? Майкл Вэйланд, на коленях, со связанными сзади руками и встрепанным затылком, куда Валентин ударил его навершием кинжала, даже не посмотрел на него, уделяя внимание лишь свертку одеял на кушетке, откуда было видно начавшую синеть детскую ручонку. Джонатана Вэйланда Валентин убил первым. Это было проще всего: зажать маленький рот и ноздри, обрывая страдания невинного ребенка. Все равно что смять чистый лист — с толикой ненужного сожаления о том, какая история могла бы быть на нем написана, но без сомнений. С обстановкой, что сейчас царит в Клэйве, и поблажками, которые, без сомнения, Совет предоставит нежити после кровавого провала Восстания, из Джонатана Вэйланда не выросло бы ничего путного. Льющий крупные, как град, слезы Майкл, кажется, нисколько не оценил порыва Валентина. Валентин того и не ждал. — Твоя звонкоголосая жена мертва, — сказал он зачем-то, обычно не поддевающий людей без надобности. Майкл давно знал, что его жена мертва, потому что его руны брака с шипением исчезли с кожи, когда в Зале Соглашений Валентин разрубил защищающую какого-то оборотня Элайзу Вэйланд почти напополам. — Я убил ее. Майкл приоткрыл рот и протяжно выдохнул низкое «а-а-а», не тот рев злобы, который зародился у Валентина в груди, когда он увидел Люциана бок о бок с Джослин, а тихий, поверженный стон умирающего зверя. — Я сожалею, — честно сказал Валентин. Элайза была грязнокровной идиоткой, промывшей Майклу мозги терпимостью, но потерять в одночасье и жену, и сына… Валентин не мог представить, что почувствовал бы на его месте. — Ты можешь все, — ровно ответил Майкл, чье лицо скрывали вьющиеся волосы, одни слезы текли, капая с квадратного подбородка. — Но только не сожалеть. Валентину всегда нравился Майкл. Более того — он искренно любил его, как и каждого, кто шел, вверившись, под его рукой. Он любил тот задор, который приходил с ним в компанию, любил таяние льдов в глазах Роберта, когда Майкл шептал ему что-то на ухо, любил его словно данную свыше проницательность и широту мысли. И прямо сейчас любил тоже. И всю эту любовь Валентин должен сложить на жертвенный камень. Он двинулся к нему с твердым намерением все закончить, но оторопело замер, когда Майкл поднял голову. Глаза Майкла были глазами пленного ангела Итуриэля, заключенного в круг призыва повелением смертного, и сияли изнутри неземной добродетелью. В этих глазах не было ни гнева, ни печали, хотя от изгибов легкой улыбки веяло горечью потери. В этих глазах было только бесконечное принятие и нечеловеческая жажда собственной смерти. — Ангел не простит тебя. Ни одна душа, — Майкл улыбнулся шире и слезы прочертили новые дорожки на его бледных щеках, — не простит тебя. Ты никогда не будешь прощен, слышишь, Валентин? — Я не нуждаюсь в прощении, — мрачно отрезал он, потому что даже если весь мир объявит его своим врагом — пусть будет так. Это не помешает Валентину за этот мир сражаться. — Ни Небес, ни людей. Если скудоумие не позволяет вам понять… — Нечего понимать, — голос Майкла сорвался, а неземное сияние глаз растворилось в слезах. Перед Валентином был просто разбитый на множество осколков человек. — Никакая мечта не может стоить такого. — Не мечта, но будущее. И если все — цена, которую я должен заплатить, чтобы наш народ процветал… Я так и поступлю. Как должен поступить каждый из нас. Майкл побежденно закрыл глаза, в отрицании мотая головой, губы бесшумно проговаривали что-то. Не проклятия, он не умел ненавидеть и никогда того не хотел. Стало быть, молитву. Валентин отбросил кинжал, обошел Майкла и подхватил его за связанные запястья, притягивая к себе, и подумал: Ангел тебя не слышит. Но однажды, клянусь всем, я заставлю его прислушаться. Валентин обхватил его за шею, как Адель Фэйрчайлд, устраивая горло на сгибе локтя, нежно, почти любовно. Конечно, здесь обнаружат только обугленные руины и пепел, но стоило сохранить целостность скелета для правдоподобности. На всякий случай. Майкл, шмыгнув носом, прильнул к Валентину. — Роберт обо всем узнает, — в последней надежде на возмездие выдавил он. — Он узнает, узнает. — Роберт, — хмыкнул Валентин. — Гора мускулов без мотивации. Он не увидит подвоха, пока его носом не ткнешь. Ты был его глазами раньше, верно. Но ты давно мертв для него, и ты это знаешь. Майкл тяжело сглотнул, Валентин через слой боевого облачения почувствовал, как ходит ходуном его кадык, а потом Майкл обмяк и громко, как ребенок, заходящийся в собственном великом горе, зарыдал. — Можешь представить руки своего парабатая, если тебе так хочется, — шепнул Валентин ему на ухо, не милость и не издевка. Дождавшись дрожащего хныка Майкла, Валентин безжалостно сдавил его горло. Поначалу Майкл не двигался, только жался к нему сильнее, но горящие от нехватки кислорода легкие инстинктивно вынудили его сопротивляться удушающей силе. Валентин не ослаблял хватки. Жертва. Священная жертва. — Ты сказал, что ни одна душа не простит меня. Но ты бы простил. Поэтому… Прости меня. — Майкл засипел, дергающимися ногами пнув стоящее рядом кресло. Ножки визгливо скрипнули в тишине. — Прости меня. — Последний, бесславный кашляющий звук, и тело Майкла расслабилось. — Прости меня. Валентин сидел рядом с ним, все еще удерживая его в объятии, раскачиваясь из стороны в сторону, будто убаюкивая. По щекам текло горячее. Он прижался виском к кудрявой макушке Майкла, сейчас показавшейся коже такой приятной и мягкой, и выдохнул, как Майкл раньше. Стон умирающего зверя. Пусть так. Сегодня Валентин Моргенштерн умрет для всего Сумеречного мира. (Но что-то в нем сегодня умерло по-настоящему). Неестественно оранжевые языки пламени вырвались из окна их с Джослин спальни, превращая кружевные занавески в дым и хлопья пепла, и принялись облизывать стены снаружи, оставляя везде, где бы они не проходились, черно-красные горящие пятна. Первый этаж особняка Фэйрчайлдов к тому моменту сгорел так сильно, что каркас здания натужно затрещал, грозя вот-вот сложиться как карточный домик. Порыв ветра бросил тлеющие угольки в сторону Валентина. Тот лишь прикрыл глаза и заслонил лицо завернутого в плед Джонатана ладонью. Огонь в самом деле очищает скверну, потому им полны Небеса и потому этот огонь не должен принадлежать Ангелам безраздельно. В мире с лихвой хватает грязи. И если ни у кого не хватает духа его присвоить… Валентин подумал о том, что отдал, чтобы владеть этим огнем. Подумал о своих бравых офицерах: о ненавидящей сдаваться Мариз Лайтвуд, что впервые по своей воле опустила клинок, о Стивене Эрондейле, что никогда не ставил долг превыше жизни, о Ходже Старквезере, тощем лицемере, что прятал для Валентина полуангельское дитя. И о том, как на него смотрел Майкл Вэйланд, умоляя убить его. — Это — моя жертва, — сказал Валентин в стрекот огня и повернулся к своему сыну, глядя в его бездушные черные глаза. Джонатан молча смотрел в ответ пустым взглядом. Этого ребенка никогда не хотелось обнять, в отличие от сына Эрондейла, никогда не хотелось проверять, отразится ли хоть проблеск эмоции на его маленьком серьезном лице, его никогда не хотелось учить чему-то или проводить с ним время. И никому никогда не захочется. Но Валентину придется. — А ты — моя расплата. Он поклялся заплатить любую цену.