Крепко поцелуй меня прежде, чем уйдёшь

— Приезжай, — просит Клинт. Его голос с другого побережья доносится так, будто он совсем рядом и говорит это на ухо. Кейт вздыхает, сонно глядя в почти пустой холодильник. Оставлять здесь нечего, жалеть не о чем; можно было бы обрадоваться, что Клинт наконец зовёт именно её. Если бы не несколько чёртовых «но». Он только что вылез из очередной удивительно глубокой задницы. Он пережил болезненный разрыв серьёзных отношений с Линдой Картер. Сейчас он просто хочет доверить кому-нибудь Лаки и съездить куда-нибудь «развеяться». По голосу, полному самоубийственного сплина — и по предыдущему опыту, и по растущему градусу невезения — ясно, что на этот раз получиться может в буквальном смысле. Нигде не получится развеяться так хорошо, как в крематории. Кейт закрывает холодильник. Пересчитывает лежащую на нём немногочисленную мятую наличку. — Угу, — отвечает она. — Я прилечу ближайшим рейсом. Не двигайся с места. Не шевелись вообще. Не хочу опять обнаружить тебя в гипсе. Когда через полчаса она заносит ключи от «Хоукай Инвестигейшенс» в магазин Рамоны, встречает её Джонни. Кейт держится так, будто уже забыла, что встречалась с ним, что они спали в одной кровати и работали в одной команде. Просто брат её хорошей приятельницы. Он тоже пытается, даже улыбается ей и наливает «в дорогу» капучино из кофемашины Рамоны. В конце концов Джонни не выдерживает: он же не весь из вибраниума, только его серьга. — Вы могли бы уже и пожениться, — фыркает он, подавая стакан. — Даже ребёнка завести. Всё равно уже на своём общем псе отработали то, как будете после развода таскать этого ребёнка туда-сюда, с побережья на побережье. Кейт опускает с макушки на нос фиолетовые очки. Отпивает кофе с видом ценителя-сноба. — Когда ты соприкасаешься с бетоном, ты становишься бетоном, — глубокомысленно произносит она. — Ну да, а что? — Когда ты соприкасаешься с металлом, ты становишься металлом. — Кейт направляется к двери, поправляя рюкзак на плече. — К чему ты клонишь? — Смотри под ноги, когда я привезу Лаки, он бывает несдержан, если стащит пиццу, — советует она и салютует стаканом на прощание. — Хотя, возможно, беспокоиться о тебе уже поздно. Оставлять здесь нечего — и жалеть не о чем. Такова, наверное, хоукайская карма.

***

— Что-то мой вид вызывает у всех желание съездить… Тебе по небритой роже, думает Кейт, пока Клинт стоит в дверях, зевает и чешет в затылке. Сокровище как есть, в широких весёленьких трусах и дешёвой мятой-мятой футболке. Будто эту футболку жевали. Самого Клинта тоже как будто жевали. Ничуть не изменился за те до-о-олгие шесть недель, что Кейт его не видела. Она отмечает про себя, что в эти шесть недель уместились очередное его дурацкое приключение и охренеть какие серьёзные отношения, от начала до конца. — ...отдохнуть, — заканчивает он, едва захлопнув рот. Начало фразы Кейт уже не помнит. Поэтому вздыхает, отодвигает это утреннее сонное чудище со своего пути и заваливается в квартиру. Ставит в угол свой лук, кидает туда же рюкзак, садится на корточки и треплет за ухом радостного Лаки. Тот лижет её ладони, тычется носом в голую коленку, зачем-то пытается ухватить зубами край джинсовых шорт — словно удержать хочет. Словно не хочет, чтобы Кейт куда-то ехала с этим… Точно. — Да ты посмотри на себя, — говорит Кейт. — Тебе надо отдохнуть. Мне тоже надо отдохнуть. План такой: садимся в машину и на все выходные едем на пляж, куда-нибудь на Лонг-Айленд. Будем обсуждать там наши неудавшиеся отношения. То есть не наши, а мои и твои, отдельные. — А ты с Джонни…? Длинная фигура Клинта нависает над Кейт вопросительным знаком, но та только издаёт смешной крякающий звук. — Возьмём водку, джин, текилу, — продолжает она. Чешет пушистое пузо Лаки, завалившегося на спину. — ...и маленькие такие яркие бумажные зонтики? — с каким-то непонятным скепсисом и даже с тревогой уточняет Клинт. — Не. Зачем? Соломинки можно, а зонтики ни к чему. Что там ещё надо, чтобы выпить лонг-айленд на пляже Лонг-Айленда? И ночевать будем прямо в машине. Если у тебя, конечно, ещё нет старческого радикулита. Звёзды на небе, белый песок, может, какие-нибудь приятные знакомства. Спички ещё возьмём, костёр развести в неположенном месте. Клинт снова зевает, шлёпая мимо Кейт и Лаки босиком. Ощупывает на всякий случай поясницу. Даже не спросив, будет ли Кейт кофе, достаёт откуда-то из самого дальнего угла кухонного шкафчика большую сиреневую кружку Кейт и сдувает с неё пыль. Значит, из кружки никто не пил, и это почему-то невыразимо радует. — Тебе не кажется, — вдруг спрашивает Клинт, — что это тупо? — Что именно из всего в нашей жизни тупо? — Жить в Эл-Эй и лететь в Нью-Йорк, чтобы полежать на пляже?.. «Не тупее тебя, меня и наших отношений, которые тем тупее, что они не совместные». Это Кейт очень, очень смело отвечает Клинту — но только в мыслях. — В моей жизни много тупого. Я без тупого жить не могу. Не выпинывай меня из моей зоны комфорта, — находится она, и не врёт ни словом. Встаёт с пола, и Лаки топает следом за ней, не отстаёт. В квартире всё тот же бардак, будто Клинт вчера переехал. Разве что бардак сверху украшен разбросанными доспехами Ронина. — Ты опять? — спрашивает Кейт под шум кофемашины. — Ты не хочешь говорить об этом. — И об этом? — Кейт цепляет окровавленную белую рубашку. Клинт оборачивается — и невинно, но очень устало, улыбается. — И об этом. И если в ванне найдутся женские трусики или тушь, об этом тоже. — О-о-окей. Я всегда подозревала, что ты носишь женское бельё, пока никто не видит.

***

— Ещё мы можем сходить в какой-нибудь клуб. Послушать там музыку, подрыгаться на танцполе, склеить кого-нибудь… — Кейт, какая музыка? — Клинт закручивает бутылку с холодным чаем и стучит пальцем по дужке слухового аппарата. Морщится, явно постучав как-то неудачно. — Я не слышу её во всей красе с тех пор, когда мне было девятнадцать, как тебе. — Мне двадцать три, идиота кусок, — обречённо вздыхает Кейт. — Уже?! — Уже полгода как. Они оба замолкают. Наверное, обоим неловко: Клинту — оттого, что он не помнит, сколько лет Кейт, а Кейт — оттого, что она всё время забывает, что тот почти глухой. И даже как-то обидно, что он не может расслышать голос Ланы дель Рей, поющей в салоне из новеньких динамиков, и счастливое сопение Лаки на заднем сиденье. В салоне из новенького, впрочем, и есть только стереосистема. Клинт купил подержанный, но бодрый ещё «камаро», и Кейт сосредотачивается на вождении, чтобы заглушить мысли. Наверное, она слишком привыкла к мотороллерам и к своему «жуку»: авто идёт как-то тяжеловато, хотя они почти ничего с собой не брали и багажник совсем пуст. В остальном всё просто шоколадно: руль поворачивается легко, и в салоне всё блестит, и ничто не барахлит и не заедает. Автомобиль думает, что он новый — так же, как и Клинт думает, что он молод, вдруг понимает Кейт. Косится направо: Клинт устроился поудобнее, не пристегнувшись, закрыл глаза и барабанит пальцами по пластиковой бутылке с холодным чаем, прижатой к груди. Полуденное солнце необузданно льётся сквозь толстые стёкла, подсвечивает все недостатки Клинта. Около глаз — морщинки. Все руки — в мозолях, порезах и царапинах. Щёки всё ещё небритые — или снова? Под футболкой вырисовывается тугая повязка: ну конечно, хоть бы раз увидеть его целым и невредимым, но без Кейт Клинт увязает в дерьме не просто по уши, а на два метра в глубину при росте метр девяносто. Солнце старается зря: Кейт знает все его недостатки наперечёт, и внешние, и внутренние, и потенциальные. И может определённо сказать, что же в её жизни самое-пресамое тупое. Но она — который уже год — не палится, и даже не вздыхает, снова глядя на навигатор. Вовремя: за поворотом вся дорога окрашена красным. Кейт всё равно едва успевает затормозить, задумавшись. Проявляется ещё один недостаток Клинта: он, едва не пробивая башкой лобовуху, заляпывает её выставленной пятернёй и сдавленно, глухо, но очень грязно матерится себе под нос. — Ай-яй-яй. — Кейт качает головой и посмеивается. Хоть и немного нервно — на дороге не пробка, перед ними всего шесть машин. Там полицейское оцепление. — Как не стыдно. — Да я вообще молчал! Ещё и врёт. — Пойду узнаю, что случилось, — говорит она. — Сядь пока за руль. — Не-не-не! — Клинт машет длинными руками, и его сразу становится в салоне ужасно много. Зачем-то дышит в ладонь. Потом — на Кейт. — Видишь, мне нельзя за руль. — Уже налил джин в холодный чай. Фу, негодяй. — Я такой. — И ты пойдёшь с копами разговаривать?! — А что, сильно пахнет? — Вроде нет. — Вот, — Клинт назидательно поднимает вверх указательный палец и открывает дверцу «камаро». — Садиться за руль мне нельзя, а разговаривать с копами после глоточка джина закон не запрещает.

***

Отдохнули. Кейт сидит на нагретом капоте, сложив руки на груди; Клинт молчит после недолгой ссоры и ломает длинную туристическую спичку. Он взял их из бардачка, они захватили коробок в поездку, чтобы разжечь костёр на пляже — но нельзя так просто взять и поехать к морю на выходные, если вы супергерои. Лаки мечется по салону, чувствуя неладное. На капоте рядом с Кейт лежат два ненужных сейчас лука: полиция сказала, что оружие применять нельзя, даже показывать близко. Кейт скользит взглядом по тетиве своего — это ж надо, думает она, какая профессиональная деформация, что оба взяли оружие к морю. А оно всё равно не нужно. Никогда не угадаешь. Можно, конечно, не вмешиваться. Полиция уже отослала прочь все стоявшие у заграждения машины, предлагала развернуться и им — мол, мы ждём психолога. Но психолог может не успеть, а Хоукаи могут попытаться. — Всегда представляла себе этих школьных террористов не так. Ну, знаешь, я думала, что они носят рубашки в клетку и рваные джинсы, цитируют Ницше, ведут вызывающе здоровый для старшеклассников образ жизни. Что они симпатичные такие гики, не понятые обществом. — Типа какого-то твоего бывшего, очевидно, — Клинт ровняет спички в кулаке. — Да не было у меня ничего с Квином. — В любом случае, сколько тебя знаю, ты романтизируешь мудаков. — Ой, да кто б говорил. Солнце всё ещё светит, и оно всё такое же яркое. А Клинт поворачивается — и он мрачнее тучи. — Всё ещё настаиваю, что в автобус должен лезть я, — говорит он и сдвигает брови. Но спички из кулака уже торчат: если Клинт что и понял в их отношениях, так только то, что спорить с Кейт непродуктивно. А жёлтый, яркий, как это майское солнце, школьный автобус, стоит на дороге наискосок, полный отличников и учителей. Ехали они себе откуда-то из Нассо в Нью-Йорк, на какое-то соревнование, и всё было солнечно и прекрасно, и тут один из них — на вид милый причёсанный мальчик, такой пухловатый бабушкин внук в отутюженной школьной форме — выкинул неожиданную штуку. Вот, стоит на капоте, с детонатором у сердца, толкает пылкую речь о школьной травле, о любви к какой-то красивой и жестокой девочке и о том, что не может жить после того, как она предала его, посмеявшись над ним с одноклассниками вместе и выложив в интернет какое-то позорное видео про пьянку. А раз он не может жить, и виновники тоже не будут, и учителя, которые спустили им это с рук, и вообще — прогнило это ваше американское общество. Обидно: мальчик-то не глупый, собрал хитрую бомбу. Само взрывное устройство — в салоне, чтобы разнести к чёртовой матери весь автобус, оно поставлено на таймер — и тикать будет ещё шесть с половиной минут, а если копы пристрелят его — взорвётся немедленно, пацан собрал ещё и детонатор, который подключил к фитнес-браслету и картинно навесил на грудь. Заметит попытку обезвредить — взорвёт досрочно дистанционно. И речь, которая до Кейт и Клинта еле доносится, готовил явно долго, и говорит пылко. Ну не в науку, мог бы в театральный пойти. — Далось вот ему это видео в интернете, — бурчит Клинт. — Ты вот видела? И я не видел. Мало ли что там, выпустятся — и всё забудут. — Но жить-то он хотел здесь и сейчас, — качает головой Кейт. И тянет руку к спичкам. План они выработали сразу, как прояснили ситуацию. Классический для них: один треплется и забалтывает злоумышленника, другой тащит устройство из салона и незаметно уматывает с ним к чёртовой матери в сторону от трассы. Непонятно, как его обезвредить? Да тьфу, не в первый раз, пусть только взорвётся подальше от людей. Заодно и парня убивать не придётся — для Клинта это важный пунктик. Всё просто как дважды два, этим ведь и занимаются настоящие герои. А вот из-за того, кто полезет в салон, Хоукаи почти поссорились, и Кейт предложила тянуть честный жребий. Он-то просто нервничает, думает Кейт, берясь за спичку. А она чувствует, что всё будет скверно: это же как в кино, ужасный штамп, трагическая неожиданность. Два героя после непонятной и неприятной заварушки едут к морю, предвкушают спокойные откровенные беседы наедине, хороший алкоголь и умопомрачительные пейзажи; и они, оба эти героя, впервые одновременно абсолютно свободны, и случиться может всё что угодно. Но случается какая-то хрень, нелепая и страшная, и влечёт за собой дурацкое несвоевременное самопожертвование — как будто самопожертвование может быть своевременным. Ужасный штамп. Они оба сейчас чувствуют — Кейт по глазам Клинта видит! — что не будет никаких посиделок вдвоём у моря. И оба знают, что можно ослабить взрыв, погасить его, накрыв бомбу собственным телом. Он потому и настаивал, что должен лезть в салон, наверняка: он же больше и массивнее. Тем страшнее, что несколько минут назад Кейт впервые по-настоящему поняла и ощутила безвременную, беспечную бесконечность Клинта. Та заполняла весь салон «камаро», вместе с майским солнцем и голосом Ланы дель Рей. Не к добру же. — Ну вот, — нервно усмехается Кейт, вертя обломанную спичку между пальцев. — Я пойду. И, не успев ни остановить себя, ни подумать — они и так время с этими спорами и спичками протянули, — Кейт вешается на шею Клинта и целует его. Кто-то сказал бы, что по-взрослому, но они ведь оба хуже того подростка, вещающего с капота автобуса. Хуже и младше. И он отвечает. Оторопело, но как будто даже искренне и жадно, и Кейт радуется, что объяснений может не потребоваться, что вообще решилась на это. Зубы у него сколотые в многочисленных драках, острые, немножко больно прихватывают нижнюю губу; и джина он налил в свой холодный чай не чуть-чуть. И здорово, что он совсем не податливый с ней, как с некоторыми другими, а царапается щетиной, гнёт свою линию и тянется следом, не желая отпускать, когда поцелуй разрывается. Кейт так и оставляет его у капота. Спускается с трассы, стараясь, чтобы Клинт не заметил, что она всё-таки поглядывает на него через плечо. — Фу, гадость, — спешит сказать он ей вслед, но рот не вытирает. — Твой бальзам для губ на вкус как клубничные гондоны. — Не хочу знать, при каких обстоятельствах ты их лизал, — отвечает Кейт и выкидывает спичку. Всё верно. В салон автобуса должен попасть тот, кто достаточно ловок. Недостаточно ловкий не определит так легко короткую спичку в кулаке.

***

Кейт обходит ограждение. Пробирается сквозь цепочку полицейских абсолютно бесшумно, пока оратор рассказывает, как в его шестнадцать — Кейт, честно говоря, дала бы не больше четырнадцати, — омерзителен мир. Прикушенная Клинтом губа приятно ноет; в голове приятно пусто. На самое страшное она решилась, объясняться за это, возможно, не придётся, а бомба — это вообще раз плюнуть. Раз пацан протащил её в автобус незаметно, значит, от встряски не рванёт. — Эй, — вступает в дело Клинт. Его поднятые руки торчат над головами полицейских, а голос звучит непринуждённо и доброжелательно. — А знаешь, что ещё обидно? Когда тебя бьют, а ты отливал за углом и не успел надеть штаны, и над тобой ржут, потому что у тебя трусы смешные. А ещё у меня есть брат, вот он постоянно… Бла-бла-бла. Клинт в этом хорош. И спасибо, что на этот раз он говорит не о бывших. Кейт очень, очень осторожно приоткрывает заднее боковое окно салона автобуса сверху и просачивается в него, как жидкость, фиолетовыми кедами вперёд. Омертвевшие от страха школьники сидят тихо-тихо. Даже не сразу понимают, что Кейт спрашивает взглядом, мол, где бомба — но кивают на приоткрытый большой рюкзак. Пока Клинт вдохновенно балаболит про понимание и про то, что его тоже всю жизнь окружали одни кретины, Кейт мысленно соглашается с ним — и, мягко подхватив рюкзак, наступает на чьё-то плечо, подлезает назад к окошку и аккуратно просачивается обратно на улицу. Спрыгивает почти бесшумно: Клинт, который как бы не смотрит за спину юного террориста и не разрывает зрительный контакт с ним, нарочно заговаривает чуть громче. Уже на ходу Кейт закидывает рюкзак на одно плечо, медленно-медленно пятится, и цепочка полицейского ограждения размыкается. Она бросает взгляд на Клинта, на его ослепительно белую футболку — издалека она кажется не такой уж и мятой. На припаркованный будто слишком далеко «камаро», внутри которого заперт Лаки. Отстранённо думает, что теперь тот останется на Восточном побережье и больше не будет мотаться туда-сюда. Отходит ещё дальше, ещё и ещё по освобождённому от транспорта шоссе — а потом разворачивается и даёт дёру, и собственные ноги кажутся ей недостаточно длинными не из кокетства. За спиной что-то происходит, под выкрики гремит и хлопает, и плечи от этого дёргаются — но она ещё жива и бежит. Кейт даже кажется, что ей не будет больно: во-первых, это будет быстро и она наверняка не успеет почувствовать ничегошеньки, а во-вторых, куда больнее было бы, если бы она не решилась или он не ответил. И Кейт действительно ничего не понимает, когда мощный толчок опрокидывает её на асфальт.

***

Не будет никаких задушевных бесед под звёздами тет-а-тет. Не будет мучительных объяснений про поцелуй. Случайности бывают ещё более нелепы, чем обещают киношные штампы. Кейт молчит. Её руки в крови, и её колени в крови. Лаки от этого запаха сочувственно поскуливает на заднем сиденье, но не понимает, что произошло. Сама Кейт силится понять — но только пялится вперёд, в одну точку, и бережно держит на коленях обеими трясущимися руками оторванную голову. Автомобиль ведёт хмурый-хмурый Клинт. Его футболка тоже в крови, и щека в крови, и на губах поблёскивает розовый перламутр. Под ногами перекатывается пустая пластиковая бутылка. В салоне всё ещё солнечно и играет Лана дель Рей, но атмосфера неуловимо изменилась. Всё, конечно, кончилось хорошо, и террориста арестовали, и никто — даже этот террорист — не пострадал. Копы даже обещали не прикапываться к тому, что Клинт пил за рулём, прямо при них. Но ущерб выходным, тем не менее, неоценим. — Может, вернёмся в Нью-Йорк? — Клинт прерывает неловкое молчание этой фразой уже в пятый раз. — Нет, нет, нетушки, ни за что, — возражает с коленок Кейт Дэдпул. — Дядюшка Уэйд знал, что тебе надо отдохнуть. И что без него ты засрёшь весь отдых. Кейти умница, в отличие от тебя, долбоящера, но разве она одна с тобой справится? Поэтому я поехал с вами. Правда же, отличный сюрприз? Вы же даже не взяли зонтики. — Маленькие такие яркие бумажные, — мрачно догадывается Кейт. — Двести штук! — Оторванная рябая голова лучезарно улыбается ей. — Будешь поить меня коктейлями? — Вообще-то, — не выдерживает Клинт, — нам с Кейт очень надо поговорить. — Так говорите, — разрешает Уэйд. — Кейти, сложи свои ладошки у меня под щекой так, как будто я умиляюсь. Ну Кейти. Ну пожалуйста. Мне нужны твои ладошки, пока мои в багажнике. Багажник, конечно, удобный, но остаток пути приятнее на красивых голых коленках. Хотя этот идиота кусок не нашёл мои бубенцы, мне всё равно приятно. — Сам идиота кусок, — ворчит Клинт. — Мы, благодаря тебе, целые идиоты. Кейт переглядывается с Клинтом. Тот закатывает глаза и улыбается — пусть нервно, но улыбается. И она кладёт ладони под щёку Дэдпула, из-за которого, чёрт побери, придётся всё-таки обсуждать этот поцелуй. И, возможно, повторять его. — О да, — довольно вещает Уэйд. — Теперь почеши меня за ушком, Кейти. И капни мне на язык трипл сек. — Не могу. Мы взяли куантро. — Точно идиоты. Кто же бодяжит лонг-айленд с куантро вместо трипл сека? Хотя давай. И включи опять ту песню про печальку. Люблю её. Кейт тянется к магнитоле чуть заторможенно. Натыкается на пальцы Клинта — и смущённо отдёргивает руку. — Кстати, он правда идиот, Кейти, — продолжает трещать Уэйд. — Представляешь, если бы я не дал ему поджопник, он кинулся бы за тобой вместо меня.