Сказки забытого города

с раннего детства говорили мне взрослые, говорили: если ты потеряешься, маленький глупый Билли, ищи фонарики, разноцветные, как песок, если будет плохо, тоскливо так, что хоть вой тут, не беги домой или к другу, доктору, войту — ищи фонарики, свет — лучший из адресов. но в детстве были мама и папа рядом, для защиты от мира большего и не надо, а после уже забылось, почти ушло, был подростком — часто чувствовал, что потерян, но не знал, так ли это было на самом деле, не стал проверять, свет есть ли за этой мглой. а потом я вышел из бара, мне было двадцать, что ли, Берлин, июльская полночь, и всё sehr toll, и, если задуматься, во всем большом мире нет поводов ни бояться, ни оглянуться, если только затем, чтоб смотреть, как цветут настурции, как смеются люди, невидимые во сне; а чем, кроме сна, может быть этот чудный город, где чувствуешь себя так, будто выиграл в споре, в дурацком старом споре с самим собой. и я шёл вперёд, улыбаясь всем, кого встретил: фонари и окна, птицы, собаки, дети, наверно, такой могла бы и быть любовь, но я-то знал, что "любовь" — это только слово. и убедился в этом, как шёл и снова встречал всех тех, кого видел часы назад — девчонка с собакой, священник в просторной рясе, и в сердце кольнуло: должно быть, я потерялся. и что-то совсем неправильно жглось в глазах, но страха не было — лишь ощущение, что неверно, не всё, а какие-то мелочи, несущественные, наверное: скользящие мимо взгляды из пустоты, толпа, совсем не мешающая пробиваться вперёд, в поисках выхода из ситуации, совсем-совсем незнакомые мне мосты. и вдруг я вспомнил: мне говорили в детстве, и я был уверен, что свет — это лучшее средство, что-то случится — надо идти искать, идти туда, где свет заключён в гирляндах, и мир, который дышит сейчас на ладан, станет таким, каким ты его любил. и я пошёл. а света всё не было — блики в пустой витрине, экран телефона, тусклый фонарь старинный, неон над дверью, светящийся, как рубин. но ни следа того, что хотел увидеть: кусочки огня, которых кто-то обидел, сплели себе защиту — шары, шары, так много, я не знаю подобных чисел, держащие друг друга, что б ни случилось. и мне помогут выход найти, что скрыт. я вышел на площадь. всё было так знакомо, как если бы наконец оказался дома, и рыжие волны плыли над головой — и стало столько пространства и столько света, я даже растерялся и не заметил вокруг себя — столько, столько всего: какие-то лица, будто знакомые с детства, блики огня, от них никуда не деться, стук каблуков по каменной мостовой, уверенность, будто правда я что-то значу среди людей, но только полупрозрачных и будто бы танцующих в темноте. и тогда я вспомнил: однажды меня забыли — не мама с папой, а маленький глупый Билли, в горячий полдень свою потерявший тень; не знаю, как там нынче ему живётся, но мне, как свечка тающему под солнцем, судьба — ночные бары и фонари, а если бы я вдруг потерялся вовсе, другие рассказали, мне было восемь, весь тот чертовски правильный алгоритм. и я обнял всех, кто заботился всеми правдами, чтобы в глупую мою голову, как в навигатор, в случае страха была накрепко вбита цель вернуться в мир, где я был, как другие, тенью, среди таких же — лишь маленькой глупой тенью, по счастливой судьбе не встретившей смерть в конце.