Сказки забытого города

жизнь шустро текла меж дорогами и деревнями, сменялись недели и годы по ходу времени и смерть за углом ждала, но не будем о грустном; а он всё ходил, как само это время древний, и спрашивал каждого: как же рождается музыка? он много десятков лет угробил на поиски единственно верной формулы, правила, тезиса, но всё, что узнал, равноценно дождю и вою, а если по-русски — потрясающе бесполезно: не знание даже, так лишь, слова, как бусины, гремящие друг о друга в пустом кармане. и там, где должно биться сердце, бывало пусто, и там, где должна звучать нота, звучала мания. вопрос был, конечно, верным. другое дело — никто никогда не знал на него ответа. ведь чудо легко рождалось, когда умели, и не получилось бы в жизни у тех, кто нет, а среди этих тех, кому не давались чары, бродили полсвета горькими и пустыми. не стало лесов и сказок, но он был старым настолько, что помнил капли и струйки дыма, настолько, что помнил музыку гроз и ветра, природную силу, мощную, как цунами: она покорялась смело и беззаветно, когда находился кто-то, ищущий знаний, когда находился кто-то, кто был готовым принять этот дар и дальше нести по свету. наверное, он её и искал в итоге, но был бы не против что-то другое встретить, но был бы и рад схватиться за то, что дали, всё, лишь бы потом, когда-то, найти ответы. и вот, наконец, однажды ему сказали: смотри, этот парень — тот, что с лиловой флейтой — он каждое утро ноты берёт из выси и из-под земли, из гомона, храпа, пищи. он этим наполнен весь, он таким родился, он должен всё знать о том волшебстве, что ищешь. всё было не так. "прости, я побеспокою, мне нужно узнать о том, что ты знаешь с детства..." и парень сказал, в пространство махнув рукою: смотри, это всё — состав твоего оркестра, смотри, как поют ветра и как шепчут реки, как выстучит дождь по камню десяток партий; а если не то — вот звёзды горят и меркнут и дремлет сама тишина в черепичном скате; а если не то — так вот тебе стук трамвая, и гул от шоссе, на север лежащем лентой, и шёпот, и смех, и музыка на бульваре — сам город готов помочь аккомпанементом. ведь всё, что растёт из сердца, нельзя потрогать, его не сложить ни в форму, ни в массу нетто... да ты не смотри так. ну же, давай, попробуй, а если поймёшь — вот, сразу держи монетку. и в том, что ответ стал снова головоломкой, опять бесполезной, горечи было вдосталь. он бросил монету, выругался негромко, она зазвенела где-то в камнях и досках, скатившись по ним, и он проследил, конечно, за ритмом, и в этом ритме увяз, как птичка. прошло, может, пять минут, а казалось — вечность, как мир, что вокруг, в мгновенье менял обличья: впервые за жизнь всё было понятно и просто и пели ветра, струясь под его руками, а над головой без пауз звенели звёзды, а там, где он шёл, шуршаще шептались камни. прошло, может быть, полдня, может быть, полгода, он видел уже так много и столь же мало, но выучил то, как разно звучит погода, и что города о разном стучат по шпалам, и что, будь ты сотню раз уже старым, мудрым, на свете всегда останется, что не видел. в тот день он проснулся рано и встретил утро сидящим на старых скалах в руках залива: и море, обычно шумное и живое, сегодня гудело грустно. прощалось будто. он знал, что моря нередко о ком-то воют, но даже не думал, что он в этом списке будет. он был не один. он знал, что его искали, давно карауля за каждым углом и дверью. следы бесполезно было скрывать песками, и стоило быть благодарным, что дали верить, что дали искать и дали найти всё это, без риска, что до конца подберёшься к краю. и он, не сутуля плечи, спросил у смерти: присядешь, дружище? давай, я тебе сыграю.