Домик на острове, или Реки любви

Он знал, что такое рано или поздно может случиться. Но с холодной решимостью гнал от себя подобные мысли. Просто не хотел об этом думать и вопреки своей природной осторожности впервые не просчитывал варианты, как – если такое все же не повезет – свести к нулю последствия. И все-таки в глубине души ждал этого. И боялся… И каждый раз облегченно выдыхал, когда улыбающийся от уха до уха Лёвчик снова рулил этой многоликой и многоглазой толпой своим голосом и взмахом руки, снова пел так, как будто делал это в последний раз, вкладывая в свои песни и танцы всю душу, приближался к нему своей легкой танцующей походкой, обнимал за плечи и склонял свою буйную голову в финальном поклоне. Сегодня все получилось. Все хорошо. А если оно когда-нибудь и произойдет – то уже не сейчас. Не сегодня. А может, не случится никогда. Но все равно ждал. И все же, как ни боялся, оказался к этому не готов. Просторная гримерка, когда туда набилось сразу куча народа, вдруг оказалась такой крохотной, словно какая-нибудь подсобка. Борька, стоя у окна, пытался расшевелить почти вросшие намертво шпингалеты и постоянно промахивался, потому что у него дрожат руки. Макс с сигаретой в зубах почему-то держал за руки совсем осунувшегося Яника. Звонок зачем-то бегал туда-сюда и что-то кому-то говорил. Дверь то и дело открывалась – любопытных сейчас хлебом не корми. Шура протискивается сквозь всю эту толпу и в самом дальнем углу видит Лёвчика, который сидит на табуретке, обхватив себя руками, и, как в трансе, раскачивается из стороны в сторону. Шурик вспоминает, нет, снова переживает последние, те еще внятные мгновения на сцене, то, что следует дальше, и чувствует, как в горле начинает образовываться ком. Делает длинный выдох и опускается перед Лёвчиком на корточки. - Лёв… Лёвчик фокусируется на его лице на пару мгновений и почти тут же отводит глаза. И взгляд у него сейчас – сплошная пустота и бездна. Отвечает так тихо, что Шурик больше читает по губам, чем в этом гомоне разбирает слова: - Да в порядке я, - горькая усмешка, исказившая рот. Глаза, налитые болью. Совершенно черные от расширившихся зрачков. Беглые переглядки остальных. – Почти. Курить хочу… Шура тяжело поднимается на ноги. - Все вон, - говорит он негромко без особой надежды на то, что его слова вообще кто-то услышит. Но все почему-то осторожно замолкают. И по одному, как в замедленной съемке, исчезают за дверью. Даже парни, хотя уж их-то он не имел в виду. Они-то свои. Удивительно. - Лёв… Лёвчик… - Лёвчик сейчас хуже натянутой струны – дотронешься – не просто зазвенит, а сразу порвется. – Что-то болит? Голова кружится? Сердце давит? Подожди, я сейчас… Лёвчик мотает башкой. - Валерьянку не надо, - еще пытается ёрничать, хрипит, засранец. А самого откровенно колотит. Так, что, наверно, самое время испугаться по-настоящему. Шурик обходит его со спины и осторожно прижимается лбом к плечу. Лёва не сопротивляется, когда лучший друг мягко привлекает его к себе. Ловит его безвольную руку, потом разворачивает к себе лицом, глаза в глаза, и обнимает всем собой, чувствуя какую-то всеобъемлющую беззащитную нежность. На Лёвчика – даже такого – невозможно сердиться. А вот любого другого давно бы уже сожрал с потрохами… - Нету валерьянки, - отвечает Шура. По-хорошему, конечно, укол какой-нибудь бы ему сделать. Чтобы оклемался. Но это значит снова кого-то звать сюда. Рушить всю эту тишину. – Водка есть. Водку будешь? - Буду. Когда Шура подливает в пластиковый стаканчик четвертый раз, и они почти синхронно закуривают третью сигарету подряд, Лёвчика немного отпускает. Шурик чутко ждет, внутри чувство – у Лёвки на языке что-то вертится. И вот-вот сорвется. Лёвчик утыкается лицом в ладони, затем откидывает назад волосы и прикрывает глаза – и Шуре снова кажется, что сейчас он чертовски далеко. - Тоже хочешь меня убить, да? - устало и горько. Шурик медленно выпустил воздух из легких. - За что? - Я ведь нам концерт сорвал. Я бы наверно хотел… - Лёвчик… - Слышал, что они говорили? Что это провал. Начало конца. И что неудивительно, что этого рано или поздно стоило ждать… Нам раньше просто везло, а теперь… мы такие же, как и остальные, однодневки, сдувшийся коммерческий проект… Рано или поздно уходят все. Они ведь даже не стеснялись, что мы это слышим, наоборот. Словно мы уже мертвые. Шурик изумленно потряс головой. - Ты чего? Лёв, тебе показалось. Никто ничего такого не говорил… - Они говорили, Шур. Говорили. Глазами говорили, но я же все понял. - Лёв… - А я… у меня ведь действительно такое чувство, будто я умер сегодня… Шура задохнулся. - Замолчи! Замолчи, слышишь? Лёв… У тебя просто пропал голос. И всё! Такое может случиться с кем угодно. Абсолютно с любым… Лёва отрешенно покачал головой. Стряхнул с сигареты пепел. - А знаешь, что самое страшное, Шур? Мне ведь это постоянно во сне снится. Много лет, перед почти каждым концертом, одно и тоже. «Я не вернусь…». Свет медленно гаснет, прожектор. Я с гитарой, ты… И зал, затаивший дыхание. Мне петь надо дальше, я открываю рот и не могу. Голоса нет. Хрип один какой-то, и все. А потом музыка тоже срывается, замолкает. Все молчат. Весь зал. Смотрят на меня и просто молчат. А я, как дурак, один на этой сцене, в этом луче. И вдруг понимаю, что больше ничего никогда не спою. Ни своего, ни чужого. Не сочиню, не придумаю… Просто не смогу. Буду, как все… - Лёвчик… - Шурик переместился почти вплотную, привлек его к себе, бережно, словно напуганного ребенка. Поцеловал в покрытый бисеринками пота висок. – Если бы ты хоть раз поделился этим со мной… «А я своим с тобой…» Лёва помолчал немного. Снова щелкнул зажигалкой. Потом продолжил. - Да я привык уже как-то. Зачем тебе еще это, мало тебе проблем?.. Ну что тут поделаешь? Ну да, каждый раз на сцену, как на эшафот, поднимаюсь и каждый раз боюсь, что вдруг также, как во сне - возьмет и накроет. Оно ведь никогда не сбывается, остается просто кошмаром. И я радуюсь, как дурак. Что нас слушают. Что я нужен кому-то. А сегодня… Как в фарш перемололо. Я… знаешь, кажется, я теперь петь не смогу. Нигде не смогу. Никогда. Я… я боюсь. Я умер. Как артист умер. Это конец, да, Шурик? Шура скрипнул зубами, крепко стиснув пальцы на Лёвкиных плечах, желая, чтобы саднящая душу боль хоть немного вырвалась наружу. Встряхнул. - Посмотри на меня, - и когда Лёва поднял голову, глядя на него широко распахнутыми, блестевшими от непролитых слез глазами, выдохнул в самые губы. - Не смей так говорить! Ты живой! Слышишь? Ты живой. И больше никогда не смей… И почувствовал, как Лёвчика снова затрясло мелкой дрожью. - Все будет хорошо, Лёв. Все будет хорошо. Я тебе обещаю… *** Уже дома, впервые радуясь тому, что жена гостит у мамы за океаном и вернется только спустя несколько дней, Шура засунул Лёвчика отмокать в ванну. Коротко поговорил по телефону с Асей, что-то объяснив. Сделал две чашки мятного чая и уселся к компьютеру. Так, что когда Лёва, облаченный в махровый халат, показался на пороге гостиной, Шура просто подтащил его к монитору и поставил перед фактом, что завтра они вдвоем на десять дней улетают в отпуск. На какой-то затерянный в Индийском океане остров, почти необитаемый, и где Лёвчик обязательно оклемается и придет в себя. Далекий остров манил с экрана желтым песком, узорчатой зеленью пальм и лазурной водой. - У нас вообще-то концерт послезавтра, - слабо запротестовал Лёва. – А потом через три дня следующий. И вообще, что это за афёра?.. Нет, никуда я не поеду. - Концерты перенесем. - Ася… - Ася в курсе. Я уже сказал. Тебе дали благословение. - Как у тебя все просто! - А зачем усложнять? - Да что мы там вообще делать-то будем? - Как что? Отдыхать. Есть. Пить. Купаться. Спать, - и, все еще видя сомнение на лице Лёвы, Шурик негромко добавил. – Любовью заниматься. Лёва ошарашенно уставился на Шуру. - С кем? С туземцами? Так ты ж вроде сказал, что остров необитаемый… - Ну, если тебя не устраиваю я, то можешь и с туземцами, - Шура улыбнулся, - но ты сразу знай, что я сделаю все, чтобы тебя на них не потянуло… Лёва покачал головой. - Что? Ну у тебя и шуточки… - А кто сказал, что я шучу? Я сейчас абсолютно, чрезвычайно серьезен. - А как же… - Лёва запнулся. - Что? - Что мы после свадьбы остаемся только друзьями? Наш уговор… Помнишь? Что все остается в прошлом и беспутной молодости. Что ты не хочешь обманывать Лизу. Что… - Лёв… - Шурик прижал его к себе так властно, что едва не лишил равновесия. Распахнул на Лёве халат, вжимаясь лицом в крепкую незагорелую грудь, еще не целуя, а просто трогая губами и ощущая, как по телу друга бегут мурашки. – Лёвчик… Лёвчик не сопротивлялся. Только тяжело задышал, подставляясь и приникая всем телом, не отталкивая и не перехватывая инициативу в ответ, словно заново впитывал давно забытую ласку, словно снова хотел что-то почувствовать, когда-то утраченное… - Шур, - потерянно зашептал как в бреду, когда Шура медленно выпутал его из халата. Горячие губы оказались других на губах, ласково-нетерпеливый напор и затуманенный взгляд глаза в глаза. Как мало, оказывается, надо. Кровь по жилам. Возбуждение. Не спрячешь его, не скроешь. – Шурик… не надо. Шурик… что ты делаешь… - Я просто соскучился… Тихо-тихо. Ну что, ты, Лёв. Я же ничего не делаю… Не шарахайся ты от меня. Я просто глажу тебя. Я тоже дико боюсь, что мы налажаем, но если бы знал, как я соскучился по тебе, Лёв… Лёва едва удержался от того, чтобы не застонать. Тоже потерся о Шурика щекой и губами о плечо, потом о лицо. С трудом перевел дыхание. - Я тоже. Тоже соскучился. Очень… И все-таки… господи, всё так… у меня голова снова кружится, всё-всё, Шур, подожди, не целуй меня, иначе я тоже пошлю все к чертям… Шурик, мы же с тобой уже взрослые женатые люди, а ведем, как придурки какие-то. - Много лет назад запавшие друг на друга придурки? - Шурик усмехнулся. От Лёвчика, мокрого, голого, еще немного взъерошенного отрываться совершенно не хотелось. От Лёвчика перехватывало дыхание. Хотелось стоять или сидеть с ним в уютной тишине и продолжать медленно и нежно целоваться. И делать так, чтобы он прекратил дрожать в его руках. Или, наоборот, чтобы не прекращал. – Лёвка, глупый. Люди все время придумывают себе какие-то правила. А потом сами же их нарушают. Мне сейчас почти на всех наплевать, Лёв. На всех, кроме тебя. Потому что я готов нарушить что угодно. Потому что я хочу, чтобы нам снова стало вдвоём хорошо… Все запреты – к чертям их. Ты просто не представляешь, как мне больно, когда больно тебе. - Именно поэтому и взялись твои теплые страны в самый разгар зимы? Шура улыбнулся и, взяв Лёвину руку, провел ей по своему лицу. - Сейчас мне очень надо верить, там у меня там все получится. Что я вылечу тебя. Что я тоже… смогу. Так ты поедешь со мной? *** - Интернет там не работает. Телефона тоже нет. Связь с большой землей только по спутниковой связи, - Шура листал разноцветный буклет. – Проживем без этих благ, как думаешь? А очередь на этот остров на полтора года вперед обычно. И больше, чем на две недели, его никому не дают. Популярный, собака, остров. Так что очень нам повезло… - В принципе, я даже понимаю, почему, - слабо улыбнулся Лёва. Новый день, расправив крылья как чайка над морем, вступал в свои права неспешно и грациозно. Остров оказался маленький и круглый, как чайное блюдце, затерянный в цепочке таких же островков одного из архипелагов Индийского океана, заросший пальмами, манговыми и эвкалиптовыми деревьями. В ярко-зеленой траве фонариками мелькали белые и розовые цветы. Растительность была дикой, но отлично прижилась в местной флоре и теперь глаз радовала буйством красок и сладостью ароматов, разлитым в теплом и чистом воздухе. Посыпанная желтым песком тропинка, петляя, убегала под раскидистые деревья, туда, где располагалось под круглой соломенной крышей симпатичное бунгало с просторной кухней, двумя уютными комнатами и роскошной ванной. Теплый ветер дышал в открытые окна и играл с тонкими занавесками. Солнечные зайчики, пробравшись сквозь сочную изгородь, резвились на дощатом полу и грели его своим теплом. Вокруг всего домика тянулась деревянная веранда, увитая плетистыми розами, со столиком и ротанговыми креслами. Тропинка сбегала сначала в сад, а потом уводила на маленький пляж. Шурик влюбился в это место сразу, едва юркий и маневренный двухмоторный самолет доставил их с Лёвой сюда прямо из аэропорта. И почти сразу, едва они остались одни, разделся догола и рыбкой скользнул в прозрачную ласковую воду. - Теплая! – вынырнул, оборачиваясь к стоящему на берегу в задумчивости Лёвчику. – Лёв! Иди сюда! – и, вытряхая россыпь переливчатых брызг из длинных волос, смотрел, как тот медленно раздевается и бредет к нему. – Лёвчик… - поймал в объятия, прижал к себе так крепко, что Лёвчик возмущенно что-то мяукнул, а Шура, не обращая внимания, тут же погладил гладкую спину, скользнул ниже. Вот ведь медвежонок, даже трусов не снял, хотя кого здесь стесняться? Приблизил свое лицо к его и легонько погладил своими губами другие губы. – Здесь почти рай, правда? - Но на Адама и Еву мы не очень тянем, - не очень весело усмехнулся Лёва. - Тогда мы будем двумя Робинзонами, - сказал Шура, поглаживая Лёвчика дальше, так, что он смог только рвано выдохнуть и прикрыть глаза. – Тебе… хорошо со мной? Лёва протяжно застонал в приоткрытый рот, и Шурик с упоением опять впился в его мягкие и влажные губы. Мокрые тела скользили в теплой воде, прижимались друг к другу, и Лёва быстро ощутил возбуждение, охватившее друга. - С тобой везде хорошо. Всегда. Ты даже остров этот… - Что? - Почти угадал. Я всегда мечтал найти место, которое можно было бы назвать своим домом. Иногда, знаешь, так хочется где-нибудь спрятаться, где никого нет, и никто нас не знает, и никто не найдет… Как здесь… - Хочешь, я куплю тебе свой собственный остров? Ну, не этот, а какой-нибудь похожий. - И тогда нам не хватит денег на следующий альбом… - улыбнулся Лёва, но почти тут же осекся: мерзкая мысль, последние дни постоянно шептавшая, что он теперь какой-то творческий импотент, ноль без палочки, певец без голоса, поэт без слов, снова вернулась и угнездилась в сознании. Угадав, что происходит у Лёвчика в голове, Шурик моментально снова прижал его к себе, властно проник языком в его рот настолько глубоко, как только смог, исследуя его и лаская. Сильные руки заскользили, оглаживая бока слегка царапая и сжимая кожу, поглаживая бедра. - Шшшш… - прошептал, отрываясь от припухших губ, - не надо. Не думай сейчас об этом. Думай обо мне, - пальцы по-хозяйски взялись за резинку трусов. – Можно, я сниму с тебя это? - Шурик… - Лёва прикрыв глаза, издал протяжный стон, почувствовав его руки на своих бедрах, потом чуть дальше… - ты, правда, хочешь… сейчас? - Не хочу ждать, - Шурик боднул его в плечо, чуть отступил по направлению к берегу, туда, где воды было не больше, чем по колено. Утянул Лёвчика за собой, толкнул, опрокидывая на мелководье и поднимая веер брызг. Упал сверху, глядя снизу вверх, глаза в глаза. – Мы и так слишком долго ждали. Было томно, сладко и невесомо. До невероятной дрожи, до стесненного в груди дыхания. До первой вереницы поцелуев - еще осторожных, ищущих, но замирающих где-то у самого сердца. - Шурик… - Я скучал по тебе, - в Шурике хотелось утонуть, как в этом море, раствориться, от нетерпения податься навстречу, а сам Шурик, не спеша целовал его, с иезуитской точностью каждый раз находя все новые чувствительные местечки, спускался по его телу все ниже. – Лёвчик… родной мой, - лизнув пупок и заставив Лёвчика содрогнуться от приступа ласковой щекотки, скользнул ниже, прикоснулся губами к возбужденной и мокрой головке, лизнул и тут же погрузил весь член в плен своего горячего рта. Лёву выгнуло так, что он почти встал на лопатки, запрокинув назад голову и едва не наглотавшись морской воды. Толкаясь бедрами навстречу, снова, как было давным-давно – нет, не несколько лет назад, а целую вечность – сходил с ума от близости и чувством обладания Шуриком. Какое же все-таки блаженство – Шурины пальцы на ягодицах, Шурины губы ласкают его, то заглатывая его почти полностью, то томительно-нежно выцеловывая горячую головку, истекающую соком, так, что чувствуешь в его руках себя маленьким центром вселенной, новые звезды где-то в глубине рождаются и гаснут, и все остальное отрезает напрочь. А ты внутри этой вселенной и снаружи ее есть только вы… - Лёвчик… Лёв, хороший мой, позволь мне, - голос Шурика звучал словно издалека, о чем-то просил, его руки неустанно гладили, лаская все, что попадалось по пути, и Лёва, жадно глотая воздух, беспрекословно подчинился, чуть шире разводя ноги. – Да, расслабься, вот так… - захотелось заорать в голос, распугивая птиц, в животе сладко сжалось, когда Шурик – вот же беспредел, никогда же не позволял себе этого раньше - скользнул языком по чувствительной дырочке, дразня, чуть-чуть проникая внутрь, а потом неторопливо ввинтился кончиком языка в самый центр. Боги, что он творит? Наверно, со стороны это выглядело настолько порочным, что по телу прокатилась крупная дрожь, а разум отключился совсем, уступая место животной страсти. Не думать ни о чем, не думать… Только о Шурике, который ласково поглаживал изнанку его бедер и вылизывал, продолжал трахать языком, доводя до умопомрачения и безумных стонов. Лёва невольно прогнулся навстречу, начиная подмахивать в такт движения языка. - Шурик… еще… - больше прохрипел, чем прошептал, когда Шура, осторожно кружа пальцами, протолкнулся на одну-две фаланги, поглаживая упругие стеночки. Узкий, тугой, как в первый раз, никого не было все это время, сладкий, желанный. Добавил еще один, растягивая бережно, при этом снова принимаясь безостановочно ласкать и вылизывать член. Услышав Лёвино неясное бормотание, Шура чуть сместился, приподнимаясь на руках. Игривая волна, дотянувшись до мелководья, хлестнула по ним, окатив плечи, намочив волосы и снова ушла в море. Почти улегшись сверху, Шурик с нежной улыбкой вгляделся в затуманенные желанием глаза друга. Лёвчик… Видеть его такого, как сейчас – позволено лишь ему, он избранный. Дурацкие запреты, как они вообще пережили друг без друга все это время? Выдохнул в приоткрытые губы: - Пойдем в дом. Там будет удобнее. Лёва замотал головой, обвил Шурика всем собой, ища его губы: - Нет. Сейчас… - У нас ничего нет. Тебе будет больно. - Переживу. Давай… - Уверен? - На все сто, - накрыв его губы своими, Лёвчик сделал обманчивую подсечку, опрокидывая Шурика на спину и располагаясь сверху. – Если позволишь, я даже сделаю все сам… - чуть качнулся назад, чтобы горячая напряженная плоть прошлась по заветной ложбинке, ощущая упругость Шуркиного желания, приподнялся, позволяя обжигающему стволу прижаться к пульсирующему отверстию, насадиться, раскрыться и откинуться назад, не отводя завороженного взгляда с искаженного гримасой наслаждения самого любимого в мире лица. Осторожные толчки в самое нутро напоминали морской прибой - мягкие, томные, упругие, нежные, но таящие в себе силу и мощь. Шурик оглаживал и ласкал его тело руками – куда только мог дотянуться, терся кожей о кожу, обжигаясь об нее в этом чувственном водовороте. В какой-то момент Лёва склонился к нему, обхватил за шею, притянув максимально близко и вовлек в долгий поцелуй, не прекращая своего танца на Шурином члене. - Люблю… - прошептал ему в приоткрытый рот, и Шурик всхлипнул, на миг окаменел и кончил, вздрагивая всем телом, словно его столкнули в пропасть. *** Дни летели один за другим, как на крыльях: влажную теплую ночь сменяло ясное утро, роса на траве высыхала, легкие перистые облака затеняли палящее солнце, а в прибрежных зарослях пели какие-то птицы. Лёвчик, загоревший до золотистый корочки, с выгоревшими ресницами и бровями, делающими его глаза еще пронзительнее и ярче, бывал то задумчивым и тихим, сидя на пляже, пока Шурик варил на террасе кофе и сервировал немудреный завтрак, и пару раз Шура замечал прижатый резинкой шорт к пузу молескин, который он украдкой протаскивал к самой кромке волн и что-то черкал в нем. То вдруг на него находила какая-то дурашливая игривость, и они могли хохотать, бегая друг от друга, бросаясь подушками, брызгаясь водой, и, глядя в эти невероятные, синие колдовские глаза под выгоревшей челкой, Шурик чувствовал внутри какое-то тихое счастье, смешанное на самом донышке с далекой, еще будущей тоской о том, что еще несколько дней, и придется возвращаться в тот мир, где все снова будет по-старому. Иногда все-таки и его накрывало: когда впереди целая туча неразрешимых проблем – любая эйфория превращается в паранойю. Но зато впереди еще три дня – кажется, что они – целая вечность. Счастье. Счастье – говорить друг с другом, дурачиться, кормить с ложечки мороженым и нежиться в объятиях друг друга. Будить Лёвчика каждое утро то щекоткой, пробираясь и выцеловывая пятки, то лениво потираясь о него щекой и слушая гневные сонные бормотания о том, что в постели вместо Шурика почему-то целое нашествие ежиков, то утыкаясь губами в его крылья на загорелой спине и целовать их, целовать, целовать… Лёвчик – яркое солнце, такой родной, почти оттаявший, взять бы на руки, обнять так крепко и больше никогда не отпускать… Песок здесь был желтым и мелким, как манка, а вода на мелководье – прозрачной и теплой. После полудня Лёва лежал в ней, не двигаясь и запрокинув тронутое загаром лицо в пронзительно синее небо, и шевелиться ему совсем не хотелось. Солнечный свет тек сквозь закрытые веки. Волны ласкались к ногам, а мягкий ветер – к растрепавшимся волосам, позволяя слышать биение собственного сердца и окружающую вокруг тишину. Что-то далекое теснилось в голове – какая-то песня, мелодия, все вместе набирало свою силу и эхом гудело пока в тесной клетке ребер, так, что пальцы, сжимающие молескин, чуть дрожали, боясь спугнуть туманный образ. Тепло и прохлада, тень и свет. Набегающий ветер. Льнущая к земле трава. Тихая незнакомая музыка вдали. Запах моря… И чьи-то ласковые прикосновения к лицу. Шурик… - Я верю отчаянно в самые теплые страны… - Вот ты где! - сел рядом. – Я тоже в них верю. Думал, что спрятался от меня? - Нет, что ты. Просто это… - Песня? Новая? - Угу, - Лёва несмело открыл молескин. С Шуриком не нужно было ничего объяснять, ничего прятать. Когда единственный в мире человек понимает тебя без слов… - пока две строчки только, дальше пока смутно все… - А о чем она? - Не знаю пока, - Лёвчик затаенно вздохнул. - Надежда. Доверие. Близость и понимание. Там много всего… Шурик улыбнулся его искренности. - И после этого кто-то еще сомневается в своем предназначении? Что кто-то, кроме тебя сможет спеть твои песни? - Только ты… - Лёва взял его за руку. - Честно, я стараюсь не думать о таком, чтобы не возгордиться. Путей в мире много. Хотя… если оно все-таки так, ты сам думал когда-нибудь, а какое предназначение твое? - Думал. - И что? Шурик помолчал, пересыпая песок из одной ладони в другую. Поглядел на Лёву. - Я знал это почему-то сразу. Еще с Минска. А потом Австралии… - он споткнулся на один миг. – Мое предназначение – крепко держать тебя за руку. Чтобы ты не натворил глупостей, не сбился с пути. Чтобы вместе дойти до старости. Мне просто очень хочется быть с тобой рядом и наполнять твою жизнь смыслом… И, мне кажется, почему-то будет забавно поглядеть, какими мы будем лет через сорок, как считаешь? - Шурик… *** Когда полночи занимаешься любовью, просыпаться на рассвете, каков бы он красивым ни был – просто преступление. Настойчивый звонок рвался в сознание, прорывая пелену сладкого сна. Кто-то приехал на остров? Лёва недовольно поморщился, откидывая одеяло. Открыл глаза. Утомленный Шурик сладко спал на его плече. Звонок не утихал. Потянувшись за мобильником – бесполезной здесь вещью – только если как часы или поиграть в злых птичек – машинально отметил – семь сорок пять утра. И тут понял, что звонят не в дверь, а это внезапно ожил молчавший всю неделю телефон. «Тетя Инна» - горело на дисплее ярко-красным. Тетя Инна. Мама Шурика. Сканер-детектор высшего класса. Но как? Как такое возможно? Шурик заворочался во сне, что-то забормотал. Боясь, что громкий сигнал разбудит Шурика, Лёва дрожащими пальцами ткнул в «ответить на вызов». - Да, - выдохнул в трубку громким шепотом. - Лёва? - голос был властный и очень знакомый. - Это ты? Лёва прикрыл телефон ладонью, точно боялся, что тетя Инна их может не только слышать, но и видеть. - Да. Тетя Инна? Как? Как вы дозвонились? - А что, ты уехал на необитаемый остров? – вопросила в ответ мама Шурика. – Лёва, нам нужно с тобой очень серьезно поговорить. Ну почему, почему, когда тебе почти сорок, и ты взрослый самостоятельный мужик, ты все равно чувствуешь себя нашкодившим пацаном, которого поймали с сигаретой за гаражами или за дрочкой с лучшим другом и теперь вся надежда на провидение и родительскую амнистию… Например, как тетя Инна узнала, где они?.. - Что? Что-то случилось? - Конечно, случилось. Скажи-ка мне, Лёва: а почему у Шурика давно не было новых хитов?