Зверь в темноте

Бывший доходный дом господина Мюмзе, где-то двух-, а где-то четырёхэтажный, представлял собой типичный памятник модерна: к заложенной неизвестным архитектором асимметрии добавились перестройки советских времён и вмешательства многочисленных арендаторов, которые довели его внешний вид и планировку до полного хаоса. Мне было весьма нелегко найти нужный подъезд, ещё и не очень соображавшими ранним утром мозгами — увы, со своими вечерними выступлениями и бессонными ночами после них я отвык просыпаться так рано, но тогда я пересилил себя, и теперь как мог наслаждался нежным солнечным светом и свежим утренним воздухом. Мимо шла девушка, бледная, вся в чёрном, без (что бы ни говорили, а обязательной для женского пола!) улыбки и ужасно тощая. Таких хочется сразу же оставить в покое, но мы уже встретились взглядами, поэтому я спросил: — Девушка, а где тут подъезд номер 7? — Вот здесь, — ответила она и указала рукой. — Между третьим и первым? — Да. — И как вы тут ориентируетесь? — Всё здание такое. Мы привыкли. А запомнить легко: тройка-семёрка-туз. — Спасибо! Действительно, между двумя солидными порталами, обрамлёнными пилястрами с каннелюрами, виднелась и небольшая дверь безо всякого крыльца, а среди нескольких рекламных наклеек на ней можно было найти и табличку седьмого подъезда. За дверью меня и четверых молодых людей встречал школьный приятель Серёга. Из него за все прошедшие годы вырос добротный бизнесмен, я же со временем стал амбициозным музыкантом. Я не жаловался на жизнь, но иногда бывало, что оставался почти на нуле, и в то утро был рад возможности подзаработать, но и не меньше — поводу увидеть старого друга. — Пойдёмте, — сказал Серёга и повёл нас вниз по лестнице, круто загибавшейся в нескольких местах — а один из её маршей даже поднимался вверх. Открыв дверь в подвальное помещение, он рассказал: — Тут такая проблема. Последнее время каждые пять-шесть дней, между десятью вечера и полуночью — да, бывает, засиживаюсь на работе — тут кто-то шумит. То труба вот эта скрипит и звякает, то какой-то жуткий не то рёв, не то вой. Скорее всего, какой-то зверь залезает через вон ту отдушину. Лисичка там, или рысь ручная — у нас есть тут несколько сумасшедших, которые всякую экзотику держат. Человек там точно не пролезет. Мне нужно, чтобы кто-нибудь из вас тут вечерами покараулил. В комнате вдруг что-то задрожало и начало глуховато звенеть. Молодые люди засмеялись — очевидно, что в подвале никого не было. — Всё нормально, это стиральную машину включили — объяснил Серёга. Но по вечерам точно не она, я прямо рядом с выключенной стиралкой сижу и всё это слышу. — Дичь какая-то, — прошептал стоявший передо мной юноша, вслух попрощался и пошёл вверх, ещё один вместе с ним поднялся молча. Я смог разглядеть помещение. Оно было крошечным в плане, едва ли в длину или ширину больше, чем в высоту. Старые кирпичи выкрашены бледно-жёлтой краской. Одинокая труба заходила из соседней части подвала, наглухо загороженной металлическим листом, загибалась и поднималась вверх. Сверху из неё торчало то, что можно было принять за клочок шерсти, но это была просто уплотнявшая муфту пакля. Больше в помещении ничего не было, большой красный плакат грозно предупреждал: «НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ КАК СКЛАД! ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ». Чем это совершенно пустое место заинтересовало неизвестного зверя? Просто укрытие? — А ловушку ставить не пробовали? — поинтересовался я. — Не-не-не, никакой охоты, никакого насилия. Просто увидите и расскажете — может, даже сфотографируете. Там разберёмся. Я бы и сам посмотрел, но у меня маманя в зоопарке работала, взяла меня как-то с собой, а меня там одна мелочь покусала. С тех пор побаиваюсь, что есть то есть. Тебя-то с твоей комплекцией — обратился Серёга ко мне — оно точно не прокусит. — А камеру повесить, тепловизор какой-нибудь? Или просто решёткой закрыть? — Нельзя. Администрация не даёт, сами видите какой плакат висит. С Серёгой и двумя оставшимися кандидатами мы договорились, что будем по очереди приходить и ждать зверя — с десяти вечера до полуночи. Серёга загадочно пообещал «выполнить какое-нибудь моё желание в разумных пределах» — но я доверял ему, и поэтому согласился. Как доверяю своим слушателям, играя на улице по вечерам. После одного такого вечера, как обычно, захожу в пирожковую. Та ещё дыра, нормальный человек эту пересоленную жареную гадость есть не будет, но это не просто еда, это ритуал — хоть какую-то часть кинутых слушателями денег надо тут же потратить и проесть, просто почувствовать, что играл не зря. Музыканта узнать легко — вместо купюры, крупной или мелкой, я отдаю за пирожок с чаем горстку монет. — Настритовали, да? — спрашивает меня за спиной кто-то с интонацией уставшей учительницы. Как-то собираю в одну руку футляр с инструментом, пирожок и чай, чтобы вытянуть большой палец другой руки вверх, поворачиваюсь — и тут вижу, что передо мной та самая девушка, показавшая мне седьмой подъезд. Улыбаюсь ей, но на её лице всё та же грустная гримаса. А то ведь стояла только что передо мной дальше или ближе, слушала, но чего-то ведь не хватило. В такие моменты я чувствую себя особенно виноватым, будто не выполнил какой-то долг, будто обязан человека рано или поздно если не развеселить, то утешить. Долг музыканта перед слушателем? Долг мужчины перед женщиной? Не знаю. Что делать — тоже не знаю, не играть же здесь, комплименты нравятся не всем… в итоге начал с самого неподходящего — попросил подержать мой стакан с чаем. Мы присели за столик. — Эх, какой же вы неуклюжий! Бесхозяйственный! — сказала она с совершенно неожиданным сожалением. — Понимаете… а как вас зовут? — Александра. — Понимаете, Александра, у меня, особенно после сегодняшнего выступления, просто мало сил остаётся на быт. Я и в музыке-то могу далеко не всё, что хотел бы, а всё остальное тем более соколом мимо рук. С деньгами вот и то еле-еле. Инструмент вот недавно новый купил, теперь тут питаюсь. — Да уж. Вложились в звук. А вы не пробовали вкладываться, например, в здоровье? — Как? Если вы про спорт, то это как-нибудь без меня. — Ну хотя бы правильно расслабляться после работы. На массаж ходить. — А, ну были бы деньги, так-то — с удовольствием. — Я не про удовольствие. Я про пользу и восстановление. Вы про философский массаж слышали? — Воображаю. Например, массаж по Анаксимену: клиента обдувают воздухом из насоса. — Это почему? — Был такой философ Анаксимен, из совсем древней Греции. Досократик. Считал, что всё в мире состоит из воздуха. Сгущённого, отвердевшего, движущегося и так далее. Или массаж по Демокриту. Клиента обрабатывают пескоструйным аппаратом, всё равно ведь руки массажиста тоже состоят из атомов. Или вот: массаж по Платону. Клиенту показывают на киноэкране съёмки массажа и говорят, что в реальности такого не бывает. Или массаж по Декарту. Клиент раздевается и ложится на стол, массажист плотно закрывает шторы, выключает свет и уходит. Кажется, Александра начала улыбаться. — Или, если хотите, массаж по Сковороде. Массажист бегает за клиентом, ловит, и всё никак не поймает. Само собой, массаж по Канту: массажист отказывается работать, ссылаясь на недостаток опыта, и так повторяется с каждым клиентом. Или массаж по Гегелю. Два массажиста стоят по разные стороны от клиента и толкают его по очереди, пока он не раскачается и не упадёт со стола. Или массаж по Ницше: клиент не умер — уже хорошо. Или массаж по Марксу — клиента бьют плетью, приговаривая «получай, сволочь буржуазная!» А потом массаж по Попперу — с клиентом делают вообще не пойми что, а на вопрос «почему это массаж?» отвечают «а чем ты докажешь, что это не массаж?» Наконец, массаж по Дерриде: клиент приходит со своим учебником по массажу, а массажист объясняет, что там написана полная чушь. Александра смеялась. Ещё смех был грубоват, как будто она разучилась смеяться когда-то давно, а теперь учится делать это заново, но он был совершенно неуправляемым и искренним. — Я рад, что вы смеётесь. — Можно на ты. — А почему ты всегда в чёрном? У твоих близких какое-то горе? — Нет. Вернее, было, конечно, но оно у всех было. Но давно. А теперь нет. Ничего нет. А чёрный просто цвет такой. — Философский? — Я в «Философском массаже» работала раньше, администратором. Но давно. — А теперь у тебя как? — Да нормально. Работаю офис-менеджером, по хозяйству. — Александра назвала фирму Серёги. — Знаю-знаю. Мы с Серёгой учились вместе. Слышала про зверя у вас в подвале? — Какого зверя? Рассказав про зверя, я вывел Александру из пирожковой и спросил, куда ей домой и надо ли проводить. — Не надо, я на метро, — она ответила. — Который сейчас час? — Так вот же часы висят! — А. Я не вижу. Тебе, наверное, не понять людей с таким плохим зрением. Да, на метро успею. — Но тебе же идти против хода до этой станции и от твоей! Пешком отсюда быстрее. — Я побаиваюсь открытого пространства. У меня — как это — клаустромания? — Агорафобия. — Наверное. Всё, счастливо тогда! — А что я тебя в офисе не встречаю? — Так ты с десяти вечера дежуришь, а я ухожу раньше. — Ах да, верно. Пока! Несколько смен в подвале не давали никакого результата, там не появлялось совсем никого. В конце концов, в свою смену я решил постараться не пугать зверя ни светом на лестнице, ни экраном телефона, ни фонариком — зашёл в комнату, закрыл за собой дверь, приготовил фотоаппарат — вспышки в темноте хватит — и выключил свет. Что со мной поделать — через две минуты стало скучно. «Вот тебе и массаж по Декарту!» — подумал я. Ничего не видно, ничего не слышно. Неужели так и кончается, человеческая жизнь — опускаешься на дно, ниже ничего нет, и тут тоже ничего нет. Конец музыки, la stanghetta doppia. Так и останусь со своими мыслями, но толку-то от них, если мыслить не о чем, кроме себя. Но я остался не один. Сверху послышался металлический стук трубы, сменяемый скрипом. Зверь тяжело вздохнул, принюхался и утробно взревел. Ошеломлённый, я не успел снять фото — в мои плечи впились когти, лицо почувствовало горячее дыхание, а затем укус.