Мудрецы

      Очередной питерский вечер, больше похожий на глубокую ночь. Окна домов темные, как будто поглощающие свет — хозяева квартир гуляют где-то на Невском проспекте, окруженные кучей фонарных огней и порхающие от реки до линии домов как мотыльки. Лишь в одном окне теплится мягкий желтый свет, смотрящийся на фоне темных дворов очень одиноко и пугающе. — Не приедешь? — Достоевский накрутил на палец провод домашнего телефона: «Что ж, придется остаться один на один с гребаным одиночеством», — нет, что ты, у тебя есть дела поважнее, иди работай. Пока. Да, хорошо. Никаких сигарет, понял. Давай.       Сегодня четырнадцатое февраля — этот розово-сладкий и воздушный день, переполненный поцелуйчиками и валентинками. Подумаешь, как будто ему это нужно. Всего-то просидишь денек дома в компании хороших фильмов и вкусной еды. Ты и так из дома не выходишь, ничего не случится. Боже, как же хочется этой гребаной милоты, хоть сдохни, блин, на месте.       Гоголя все чаще нет рядом холодными зимними вечерами. Стоило бы начать беспокоиться, да и, чего таить, Достоевский уже начал беспокоиться, но ведь не показывать же это своему парню.

А парню ли?

      Они близки, о да, они чертовски близки, но не в том плане, в каком хотелось бы. Несколько лет назад, когда они с Николаем ловили передоз в каком-то притоне, а потом валялись полудохлые где-нибудь в кустах, прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть; тогда, когда они заливали все нутро дешевой водкой, после чего Досту приходилось держать нереально длинные волосы Гоголя, пока тот блевал в зачуханном туалете; когда они сидели ночью в старых темных дворах-колодцах и орали пьяными голосами под гитару, будя жильцов и получая в конце концов от особенно крупного мужика — все эти годы они провели буквально в одной рубашке, переживая все горести юношеской жизни вдвоем. Они кололись, курили, бухали, портили ментам машины, рисуя черными маркерами оскорбительные рисунки, может быть (однако точно Достоевский этого не припомнит) они даже потрахались как-то по пьяни.       Сейчас они завязали с наркотой, Гоголь больше не курит, пьют только изредка. В одно время они жили вместе, но у Гоголя появилась девушка, и он съехал. Федор так сильно ревновал, что заманил эту деву на вписку, споил ее там и отдал на растерзание бухим студентам. Николай, конечно, не выдержал измены и бросил девушку, но переезжать обратно не стал, что очень разозлило Доста. От прежней близости остались только звонки, обещания приехать и смиренное «буду ждать». Вот только сколько придется ждать, Федор не знал.       Достоевский наконец положил шипящую трубку телефона на место и напряженно нахмурился. Что-то подсказывало ему, что Николай догадался о его проступке с той девушкой, и теперь он хочет понемногу отдалиться от своего друга. Ну или он бухает где-то на вписке без него. Или он правда занят чем-то важным. Кто его, блять, знает.       Федор стоял в оцепенении некоторое время, после чего резко дернулся, будто уже наполовину умершая рыба в раковине соседей сверху. Он быстрым шагом направился к своей кровати, пошарил руками в наволочке и достал пачку сигарет. Ну, Гоголь, не пойман — не вор, — Достоевский прибыл на кухню и открыл форточку, еле-еле поддавшуюся напору худых рук. За окном темно, только пара фонарей видна за полукруглой аркой двора, и изредка из-за облаков выплывают звезды. Голоса людей доносились глухо, отдаленно, как будто квартира Федора была отдельным миром, в котором существовал только он один. Совсем без Коли.       Достоевский сделал затяжку, и все нутро заполнила чересчур горькая теплота. Первое облако густого дыма медленно вылетело сквозь форточку и заслонило вспыхнувшую на мгновение звезду. И когда все стало слишком нормально? Федор готов был вечно ночевать в притонах или, если не повезет, парках, готов был сидеть в тюрьме, дожидаясь, пока за ним приедет отец, получать знатных люлей от хозяев гаражей, по которым он прыгал, главное, чтобы в это время рядом был Гоголь со своей глупой улыбкой и дурацкой косичкой, которую так приятно трогать.       А ведь в те времена Достоевский практически не воспринимал друга всерьез. Николай для него был просто пацаном, который всегда находился рядом, когда никого больше не было, когда родители предпочли домашнюю крысу своему сыну, когда друзья полностью убедились, что Федор конченный ублюдок. Отгоняя всех от себя, Достоевский продолжал держать голову гордо поднятой, потому что везде и во всем встречал поддержку личного, блин, клоуна, что вечно восхвалял достоинства друга и чуть ли не боготворил оного. Но теперь Гоголь обзавелся приятелями, теперь он в центре внимания, всеми любимый и всеми уважаемый. А его, Федора, выбросили на обочину, как будто не Коля был игрушкой, а он сам. Да уж, грустно быть брошенным. Одна сигарета сменяется другой, третьей, четвертой. Не замечая того, Федор выкурил почти всю пачку. Осталось всего две. Две сигареты в куче окурков, брошенных прямо на подоконник. Достоевский метнулся в комнату и схватил черную ручку, единственный прибор для письма в этой квартире. Он вернулся в кухню и поочередно брал сигареты, что-то на них рисуя. Вот это он. А вот это Коля. — Эй, Дост! Почему ты выглядишь так подавленно? — Все нормально. — Ну я же вижу, что что-то не так! — Все отлично. — Нет, не отлично. Даже между сигаретами разговор зашел в тупик. А все из-за этой каменной гордости и недоверчивости. — Федя. Знаешь, что? — М? — Ты мне нравишься. –…И что? – И что?..       Сигарета с лицом Достоевского дрогнула и упала. Рука, держащая ее, задрожала и бессильно скатилась на колени сидящему Федору. Он судорожно захлопал по карманам джинс в поисках зажигалки, и, отыскав ее, несколько раз безрезультатно щелкнул кнопкой, прежде чем смог зажечь сигарету с лицом Гоголя. — Эй, Гоголь, видишь? А я ненавижу тебя, Гоголь, ненавижу! Ты, идиот, всю жизнь мне испортил! Зачем мы вообще встретились, блять? — бормотал Федор, осторожно прикусывая сигарету. Боится потерять даже ненастоящего. Боится, что останется совсем один. Боится, быть может, больше, чем любит. О, как же хочется, чтобы Николай был здесь, чтобы он слышал все это, чтобы он плакал из-за него, из-за Федора, чтобы забыл потом все, чтобы обнял крепко-крепко и не отпускал.       Силы покидают слабое тело. Локти расслабляются, на них медленно опускается голова с копной темных волос. Сигарета, не потухая, остается тлеть в пальцах, крепко сжатых на ней, как на самом ценном. Спать хочется.       Последний туманный взгляд ловит выплывшую из-за облаков луну, огромным кошачьим глазом смотрящую на него, и полярную звезду рядом с ней, не затмевающую ее, а как бы помогающую светить ярче. «Прямо как мы с Гоголем» — промелькнуло в голове Достоевского, прежде чем тот уснул.

***

— Дост, я все-таки приехал! — раздался бодрый голос из коридора. — Дост?       Гоголь почувствовал что-то неладное и, не успев разуться до конца, в одном ботинке поскакал оглядывать все комнаты. В кухне, освещенный мигающей лампочкой, полусидящий и облокотившийся на подоконник, спал Достоевский. В нескольких сантиметрах от его правого локтя лежала горка окурков, на вершине которой расположилась нетронутая сигарета. Николай поспешил осмотреть ее на предмет неприятных случайностей и очень удивился, увидев на части, где расположен фильтр, рожицу с черными волосами и в ушанке. Достоевский?       Между пальцев друга была сжата еще одна сигарета. Гоголь решил оглядеть и ее. На ней был нарисован он, с длинной-длинной косичкой и в шляпе, похожей на шляпу фокусника. Нарисованный Гоголь ехидно улыбался настоящему, а тот лишь удивленно глядел на рисунок в ответ. Да, в этот раз Дост-кун устроил клоунаду получше, чем Николай       Гоголь спрятал уцелевшие сигареты в свой кошелек, чтобы положить их потом на полочку, и задумался о судьбе Достоевского. Самым справедливым решением было бы отпиздить его ногами за нарушение обещания, но и Гоголь тоже накосячил. Вздохнув, Николай поднял друга и понес его в комнату, на диван. Затем он усадил Федора поудобнее и сильно хлопнул по его щекам ладонями. — Дост! Федя! Достоевский!       Федор сонно открыл глаза и схватил руками ладони Николая. — Прекрати. — Дост! Ты же обещал не брать сигареты в руки. Почему ты не сдержал обещание? — Ты обещал не приезжать. Что ты здесь делаешь? — Федь, я беспокоюсь за тебя! — Ой, да брось, давай без лжи, и так противно.       Николай подавился от последней фразы и убрал свои руки из ладоней Федора. Он посмотрел на него пристально и прищурился. Ухмылка засияла на его бледном лице. — Федь, а Федь. — Что? — Достоевский не проявлял к разговору ни малейшего интереса, что-то усиленно разглядывая в низком потолке комнаты. — Люблю я тебя, дурачок, поэтому и приехал— о да, это определенно то, что нужно было сказать. – Федор глянул на него и приподнял бровь в вопросительном жесте. Николай отстранился. — Но раз тебе это не нужно, я, пожалуй, пойду.       Гоголь развернулся на каблуке единственного ботинка и медленными шагами направился ко входной двери. От Достоевского никакой реакции. Николай уже и впрямь расстроился такому поведению друга, но тут холодная ладонь отчаянно вцепилась в его плечо. — Я тоже, — помолчав, ответил Федор.       Гоголь развернулся, глаза его расширились от удивления и радости, а широкая, от уха до уха, улыбка озарила его лицо. — Федя! — вскрикнул Николай и крепко обнял. Они стояли так некоторое время, но вскоре Федор, спотыкаясь, потянул друга к дивану. Устал, бедняга. — Коля, Колечка, прости меня, пожалуйста — тихо прошептал Достоевский, прижимаясь как можно ближе, не желая даже мыслить о том, что нужно прекратить.       — Я не буду больше, прости, Коля. — Федь, за что ты извиняешься? — За все. — Я простил тебе все еще до того, как ты что-либо сделал. — Спасибо, Коль.

***

      На этой планете живут умные люди. Они делают плохие, злые вещи. Истинными же мудрецами можно считать лишь тех, кто способен простить и извиниться за все содеянное.