Выжигая

***

Момент перемещения проходит почти незаметно. Секунду назад он боковым зрением уловил выбежавшего из здания Компресса, успел только броситься к Шото, и вот уже непроглядная тьма мягко окутывает его со всех сторон, ластясь к телу дрожащим маревом. Странно, мимолетно думает Даби, поднимаясь на ноги. Почему-то ему казалось, что внутри причуды Компресса должно быть иначе — светло там, прозрачно, как за витринным стеклом или в зеркальном лабиринте. Черт его знает. Хотя бы кругло, по форме стеклянных шаров. Но здесь темно, пусто, и даже есть подобие твердого пола, а звуки глухо вязнут в бесконечно меняющемся нигде. Стремное местечко. Тот еще лимб — им с Шото как раз подойдет для игры в прятки. В памяти от этого невольно всплывает считалочка из детства, и Даби криво улыбается. Ну и кто из них теперь в центре круга? Ему никогда с этим не везло. Они оба в любой момент могут нарушить темноту, но Даби не хочется. Так даже лучше, без света всегда видно, кто есть кто. И он слишком хорошо ориентируется на слух, чтобы пропустить шипение холода слева за мгновение до того, как в воздух у щеки со свистом вонзается череда ледяных осколков. Кто-то так и не научился не промахиваться, а? — Кагомэ, кагомэ… полегче, — усмехается он настороженной темноте. — Так же и убить можно. Шото дышит беззвучно. Его выдает только шорох шагов, когда он перемещается в противоположную сторону. Пусть бегает по кругу, деваться здесь все равно некуда. Птичка в клетке, Когда, когда же ты выйдешь? — Думаешь, я тебя не найду? — хмыкает Даби, сразу же пригибаясь. Очередная ледышка звонко разбивается где-то позади. Как хорошо Шото учился в своей Юэй — атакует осторожно, не тратит впустую силы на ледяные горы, оценив ситуацию. Адаптируется к условиям, даже не пытаясь зажечь огонь. Правильно. С Даби огонь не прокатит. Никогда не прокатывал. Тодороки Энджи тоже постарался — его сокровище далеко пойдет. Если выживет, конечно. — Брось, — продолжает он тихо. — Я редко проигрываю в эту игру. Шорох прекращается. — Чего ты хочешь? Ух, как страшно, думает Даби. Ему бы промышленным морозильником подрабатывать. Почему-то это веселит. И злит. Как же семейное воссоединение, трогательные объятия, слезы в его честь? — Поговорить, — отвечает Даби, и в голос невольно просачивается яд. — Помогу тебе разобраться в происходящем. И давай не разводить драму на пустом месте, мы оба знаем, как бесполезно со мной драться, Тодороки Шото. — Не смей называть мое имя, — четко цедит тот. Даби хмыкает, двигаясь на звук. Темнота и прохладный голос раскачивают в нем что-то дикое, перекликаются с обугленной чернотой внутри. Смутное воспоминание на задворках сознания продолжает считать детским голосом: Рассветным вечером Журавль и черепаха поскользнулись… — Разве оно не геройское? Если не хотел, чтобы тебя так называли, надо было придумать прозвище получше. В любом случае, я имею на это больше прав, чем остальные. Он чует его, как акула чует добычу в непроглядной синеве, плывет следом по запаху свежей крови и страха. А еще гари, подпаленных волос и густой неразбавленной ненависти. О да. Ненависть и вонючая гарь — у них гораздо больше общего, чем Шото думает. — Чушь, — недоверчиво роняет тот после паузы. — Мы не знакомы так близко. — Ты считаешь? — тянет Даби, подбираясь почти вплотную. В лицо сразу после ответа ударяет волна холода, но он успевает разогреться и встречает лед ярким пламенем — такой температуры, что тот горит, мгновенно испаряясь. Вспышка ослепляет их обоих. Шото отскакивает и затихает — стоит где-то совсем рядом, не дыша и не шевелясь, почти исчезает. Они наверняка замирают синхронно, прислушиваясь, как две охотничьи собаки. Даби знает. Он чувствует его целиком — растерянность вперемешку с усталостью и отчаянной собранностью. Представляет, как щурятся разноцветные глаза под густыми ресницами, как поджимаются губы и хмурятся брови, проводя над переносицей тонкую складку. Как натягивается уродливый шрам вокруг левого глаза. Представляет надорванную на боку, пропитанную темным ткань синего костюма и зажимающую рану ладонь; расправленные плечи и напряженно согнутые ноги. Шото так вырос. Но все еще недостаточно, чтобы научиться убивать. А за демона у них сегодня Даби. Впрочем, как всегда. И он этим пользуется — принюхивается к темноте и тянется пальцами до тех пор, пока не натыкается на одежду, сразу вцепляясь в нее мертвой хваткой. Кто же за твоей спиной? — Поймал. Наконец-то. Шото явно не хочет «поговорить», но и не теряет самоконтроль — яростно вырывается, методично бьет кулаком в солнечное сплетение и локтем под подбородок такими знакомыми, отработанными приемами. Пытается его уронить, защищаясь и промахиваясь — с расчетом на крупного противника, и от этого в мозгу Даби что-то бесповоротно клинит. Это было… так давно, что почти никогда. Но Он уже тогда смотрел на них по-разному — несмотря на зудящую от перегрузок обожженную кожу, несмотря на все старания и боль, несмотря на то, что мальчик по имени Тойя никогда не плакал, заглядывая Ему в рот. Мальчик по имени Тойя всегда терпел — потому что его отец был героем, потому что он должен был стать сильнее, прочнее, лучше всех. Заслужить уважение. Заслужить внимание. Он же был Его старшим сыном. Он должен был суметь выдержать все. Но не срослось. Хреновая какая-то история у этого мальчика по имени Тойя, думает Даби. К счастью, он давно умер, беспомощно спалив напоследок всего-то парочку общих фотографий. Даби ощущает, как горячим ядом растекается пламя — заполняет дыру вместо сердца, каждую вену и артерию, дымной горечью встает в горле, неконтролируемо тлеет на кончиках пальцев и в раскаленных докрасна скобах. Шото хватает его за запястья, пытаясь отодвинуться, и обжигается — раз, второй, потом все-таки догадывается воспользоваться причудой, но температура оказывается для него слишком высокой. От боли он скрипит зубами. Даби только слышит — его и въевшийся, привычный запах паленой плоти, но не чувствует: нервы на собственных запястьях давно сожжены. Они с Шото наверняка сплавились кожей — этот процесс он наблюдал так много раз, что может с легкостью воссоздать в кошмарах. Огнеупорная ткань в руках начинает течь и склеиваться, как дешевый пластик. Все, что Шото теперь может, оказалось бесполезно против него. Бессмысленно и жалко, несмотря на красивый фантик, несмотря на надежды, на то, как сильно его любили и берегли. Несмотря ни на что. Его лучшее творение — просто мусор. Но Даби все равно почему-то хочется занять его место, влезть в него, под кожу и мышцы, в самые кости, чтобы понять — почему. Чем он лучше. Чем. — Компенсируй! — глухо рычит Даби, пародируя командный тон, и сам передергивается от того, как похоже выходит. Такое не забывается — муштра въелась вместе с ожогами, пропитала мертвой гнилью его всего, сочится с кровью из каждой скобы, отдается в искрах его огня. Сидит у него в голове, как паразит, отравляя все существование. Единственная его причина — и единственная его проблема. Шото сопротивляется слишком долго. Закутывается в ледяной кокон, охлаждает кожу, хватает ртом воздух, стараясь не паниковать, пробует все по очереди, и ничего не срабатывает. Первой начинает сдавать ледяная причуда, температура в их маленьком персональном аду поднимается все выше, нечем дышать — во вздрагивающей раскаленными бликами темноте кислорода не остается. Не остается даже пота. И чем теснее Даби вжимается в него, тем громче Шото шипит, не желая сдаваться. Теперь ему тоже больно, с удовольствием понимает Даби, сквозь муть в глазах вглядываясь в отблески на искаженном лице. Шото неуловимо похож одновременно на всех — на Рей и Энджи, на Фуюми и Нацуо, даже на мальчика по имени Тойя — как кривое зеркало, заклеенное разноцветной пленкой. Красный и белый, огонь и лед, ярость и спокойствие, ненависть и любовь — поделенный пополам сбалансированный, выверенный результат. Теперь они будут пахнуть одинаково. Пусть ему станет еще больнее, его любимому младшему брату. Пусть он станет сильнее, пусть он станет достойнее. Еще, и еще, и еще, пока не обуглится, превращаясь в такого же демона, в которого превратился Даби. В их семье любят говорить на языке пламени — так что он просто выжжет свою историю на его костях, расскажет так, чтобы стало понятно. Собственное тело отзывается на чужую боль странно — горячим коктейлем из неприязни, зависти и возбуждения, тяжелым стуком в висках и металлической солью перегрузки во рту. А ведь сначала он вообще собирался его спасти: рефлекторно бросился следом вместо того, чтобы просто запереть в стеклянном шаре вместе с огнем. Смутно хотел что-то показать, вывернуть отвратительную правду и поймать реакцию, увидеть все то, о чем не спрашивают. Скучают ли в семье Тодороки по мальчику по имени Тойя? Помнит ли его мама, когда у него день рождения, какую еду он любит, как выглядит? Помнит ли Нацуо, какие игры ему нравились, какого цвета у него глаза? Помнит ли Фуюми те редкие моменты, когда им удавалось побыть вместе и почитать? Помнит ли Шото, как он держал его за руку, переплетая пальцы в темноте перед сном, чтобы было не страшно? Помнят ли они его улыбку? Звук его смеха, интонации его голоса, предметы, которые удавались лучше всего? Помнит ли Он, как десятилетний Тойя сгорел в собственном огне, но так и не заплакал? Вряд ли. А вот Даби помнит все. Вытравить из себя человеческое сложнее, чем кажется. Хоть и некому его слушать. Ну и плевать, думает Даби, оскаливаясь, и подсечкой легко роняет Шото на пол, падая рядом на колени. Просто ему тоже нужна передышка, если он не хочет сдохнуть раньше времени. А он не хочет, пока не закончит с семьей Тодороки, и у него в маленьких травматических пожарах, к счастью, больше всех опыта. Охладив легкие несколькими глубокими вдохами, он зажигает на ладони огонь и проверяет чувствительность. Пальцы жжет и щиплет, уцелевшая кожа покраснела, линии жизни слились в гладкую опухоль, но все же нагрев — не открытое пламя, и пока его тело справляется. Если не считать вырванных скоб и кусков мертвой кожи, которые приплавились и прогорели вместе с костюмом Шото. Даби переводит на него взгляд. Шото даже удается приподняться на локте, он хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и скребет пальцами свободной руки оплавившуюся перемычку на горле, пытаясь сфокусировать на нем взгляд. От него парит, как от кипящего чайника, а от жалкого геройского костюма остались одни слипшиеся ошметки, которые теперь больше вредят, чем помогают. Уцелели только брюки, и те не целиком — от паха до колена все в опалинах, а в прорехах уже виднеются будущие волдыри. Это только начало, мрачно усмехается про себя Даби. После волдырей еще много интересного, у этой боли полно оттенков. — Все еще не хочешь поговорить? — сипит он, длинно царапая ногтями свежий ожог на правой ноге. Разница температур в итоге не спасает, а даже усугубляет, когда достигается предел термостойкости, да? Как забавно для такого, как он. Шото дергается и размашисто бьет его ногой в живот, отталкиваясь, но Даби не позволяет отодвинуться, поймав его за бедра. Шото неожиданно сильный — под руками чувствуются плотные подвижные мышцы, каждый его удар вышибает дух, он не паникует и почти не делает ошибок, и если бы не плавящий мозги жар причуды Даби, вряд ли он смог с ним справиться. Даже после температурной перегрузки тот не теряет сознание и еще может активно отбиваться. Сильный. Но недостаточно. Приходится погасить огонек света и пригвоздить беспокойные ноги сверху, поэтому они снова остаются наедине с темнотой. Вдавив пальцы в воспаленную кожу напряженного живота, Даби наклоняется ниже. — Паршиво у тебя с общением, Шото, — шепчет он, слушая быстрое частое дыхание, и мстительно дергает на себя приплавившийся лоскут. От неожиданности Шото скулит — низко и тихо, на одной ноте и сквозь зубы, но все равно не отвечает. Молчит. Даби хочется заглянуть ему в глаза, выпить из них боль, поэтому он продолжает, ловя сдавленные стоны и слабый протест: медленно отрывает ткань, подцепляет и выковыривает еще горячий металл из шеи, рвет ставшие хрупкими компенсаторы на запястьях. Пальцы становятся мокрыми — кровь у Шото тоже горячая, как у всех, а пульс под кожей бьется почти истерично. Пересев выше, Даби зажимает коленями его мешающие руки. Чужой лед больше не кажется страшным, чужой жар — тем более. Что вообще можно сделать мертвецу? Ничего. Его даже зовут иначе. — Знаешь, я передумал. Не буду тебе ничего объяснять, разбирайся сам, ты же умный, — дико улыбается Даби. От этого где-то у уха трещит кожа, надрываясь на скобе — противный, тихий звук. Он явно переборщил с огнем, но оно того стоит. — Я не боюсь умереть, — вдруг подает голос Шото, и в этот момент увидеть его лицо хочется почти нестерпимо. Даби даже наклоняется ниже. Что на нем написано: смирение? Неприязнь? Ненависть? Или презрение? — Есть вещи хуже смерти, — скалится Даби. — Гораздо хуже. Расслабься, я не собираюсь тебя убивать, Шото, ты мне нравишься. Ты пахнешь как я. В конце концов, должен же кто-то передать привет Нацуо и Фуюми. Но я не могу просто так тебя отпустить, понимаешь… — он фыркает, — принципы. Мне нужно, чтобы Энджи не понравилось то, что я сделаю. Он тебя любит, он тобой дорожит, ты так важен, что он носится с тобой с самого детства, а я просто хочу, чтобы ему было хреново. Хочу достать его. Так что не принимай на свой счет, считай это подарком ему на память. От нас с тобой. Тебе же он тоже не нравится?.. Говоря, он кладет обе ладони на талию и ведет вверх, оглаживая пальцами ребра и рубцы старых шрамов, осторожно обводит по краю рваную рану на боку. Нежно, едва касаясь, поднимается выше, к ключицам, легко царапает скобами — и от этого Шото задерживает дыхание, втянув живот к самому позвоночнику. Безуспешно дергает руками, окутав себя мгновенно тающей коркой льда. Страшно, да? Это хорошо, думает Даби. Пусть будет страшно. Пусть боится, как в детстве, до тех пор, пока он не возьмет его за руку в темноте. Во рту от ощущения обожженного тела под пальцами — тела Шото — становится сухо и солоно. Даби сглатывает без слюны, вдыхает черноту через нос, выдыхает через рот и наслаждается — испугом и дрожью боли, жуткой смесью запахов, давно не вызывающих отвращение. Это приносит такое изощренное наслаждение — почти облегчение, — что он даже жалеет, что раньше не выдалось шанса попробовать. Как же это приятно — портить священную реликвию. Удовольствие капает вместе с кровью с рук, размазывается по коже, покрывается инеем от нелепых попыток барахтаться и скручивается внизу живота раскаленной пружиной. Даби даже не нужно прикасаться к себе — член трется о брюки от каждого движения, перегретые нервные окончания пока едва подают сигналы, заглушенные обезболивающими, и не мешают сосредоточиться. Он невольно ерзает, прижимаясь теснее. Ему редко достаются такие важные победы. — Зачем ты меня трогаешь? — снова шипит Шото; по голосу слышно, как он болезненно морщится. — Ублюдок. Даби саркастично усмехается. Заметил, значит. — И этим ртом ты целуешь свою мать? Шото так гневно откидывается затылком на пол, что слышно глухой костяной стук. — При чем тут моя мать? Что ты вообще о ней знаешь?.. Какое тебе до нее дело? — он тоже ерзает, все еще пытаясь выползти. А вот теперь он заговаривает ему зубы, задает вопросы, идет на торг — выигрывает для себя время. Хитрый маленький Шото, все делает как по инструкции. — Никакого, — с удовольствием отвечает Даби, предупреждающе кладя ладонь на горло и сжимая. Шото перестает ерзать. — Надеюсь, у нее все замечательно после того, что она позволила сделать со своими детьми. Вот на это Шото действительно реагирует — рычит, резко вскидывая бедра, выдергивает одну руку и выпускает ему в лицо струю желтого пламени, вложив в этот рывок явно больше сил, чем стоило бы. — Хорошая попытка, — смеется Даби, довольно прищурившись. Огненные язычки ощущаются едва теплыми по сравнению с собственным вечным максимумом. — Но нет. Ты не можешь мне навредить, пока твоя температура ниже моей. Может быть, когда-нибудь потом… — Я тебя не понимаю, — произносит Шото почти спокойно, пряча за этим спокойствием свой страх. Судорожно вздыхает, когда Даби проезжается твердой выпуклостью по его паху, вновь перехватывая за запястье. — Но если ты меня не убьешь, я найду тебя и отправлю за решетку. — Меня не нужно понимать. И считай, что я заранее дрожу от страха, — кивает Даби. — Думаю, пора заканчивать. Вряд ли нам дадут так много времени, как мне хотелось бы. От того, что Даби хочет сделать, от того, что он точно сделает, и никто ему не помешает, пульс в висках бешено разгоняется, пропуская удары. Давит на глазные яблоки, клокочет в глотке зарождающейся истерикой и жжется, не давая усидеть на месте. Напоследок медленно погладив беззащитную выемку между ребрами, Даби сдвигает руку вбок, к ране, и накрывает ее ладонью целиком, нажимая. От такого подарка Энджи точно будет в восторге. Он будет напоминать каждый раз — о его слабостях, его вине, о том, кого он оставил умирать в прошлом. Кого перешагнул. Будет напоминать им всем о том, кто умер, оставив после себя гнилого мстительного призрака. Демона из темноты, похищающего детей. Поэтому Шото просто обязан выжить. И запомнить — чтобы рассказать им всем. И он выживет. Он же Его самый лучший сын? Самая большая, любимая надежда. Его наследник. Значит, у него есть то, чего не было у мальчика по имени Тойя — большой потенциал, которым не жалко рискнуть. Поэтому Даби освобождает его левую руку, прибивая к полу рядом с головой. Поэтому переплетает их пальцы, смешивая пламя и дым, чувствуя, как пружина в животе достигает пика напряжения — истончается, словно вольфрам в перегоревшей лампочке, и пачкает брюки. Она доламывает его изнутри. Он сам доламывает. А вот Шото не такой. Он не сдается и сейчас, когда у него нет даже возможности вдохнуть. Какой хороший мальчик, настоящий герой. Гордость семьи. Упрямый, прямо как… Как все они. Тодороки. «Что поделать, малыш Шото, — думает кто-то внутри Даби с незнакомой тоской. С другим голосом, другими интонациями, другими чувствами. — Так получилось, и ты знаешь, кого в этом винить». Поэтому Даби зажимает рану так, чтобы запечатать целиком. Чтобы ни с чем было не спутать, даже когда пятно заживет, чтобы нельзя было просто от него избавиться. Поэтому впивается в приоткрытые губы соленым кусачим поцелуем, раскаляя ладони и выпуская всю свою ненависть — через рот, через пальцы, через чертовы скобы, на которых он держится, — уродуя навсегда и оставляя пожизненную метку. Поэтому чужой крик он затыкает воспоминанием в самое ухо: — Не бойся темноты, Шото. Я ведь здесь, с тобой. И теперь он чувствует — Шото ему наконец-то верит.