Epilogue

Евронимус аккуратно прикрыл дверь и замер у входа с тёплой кружкой в руках. Дверная ручка предательски щёлкнула, он поморщился. Чёрт. Лишь бы не разбудить. Прислушался. Было тихо, слишком тихо, только шуршали прозрачные занавески на окне, а где-то в углу хрипло и неровно дышали. Свет, серый и тревожный, бил прямо в глаза, пыль дрожала в застывшем воздухе, и в этих мутных лучах вся комната напоминала старую засвеченную фотографию. Свет мешал, словно скрывал что-то важное, и от этого становилось ещё тревожнее. Гитарист раздражённо усмехнулся: простуда — это простуда, а не какие-то вскрытые вены, о чём речь, какая тревога. Сон, пара кружек чая — и живучий швед снова будет на ногах. Репетиции, репетиции не ждут. Лишь бы он не сильно простыл, не повредил горло… Нащупав табурет, Евронимус осторожно поставил на него кружку, а сам медленно присел на край кровати, в тень. Фарфор стукнул о дерево, пружины скрипнули, звонко и резко. Гитарист вздрогнул — в пыльной тишине этот звук казался слишком уж громким и некрасивым. Он взглянул на шведа, наклонился ближе, вслушиваясь в чужое дыхание и всматриваясь в темноту. Здесь, в тени старого шкафа, все казалось чёрным и бесцветным, ещё более застывшим. Каким-то мёртвым. В воздухе висел запах пыли и дерева, душный, холодный, он шёл от стен и выцветшего одеяла, окутывал с головой. Ещё немного — они растворятся во времени, оба рассыплются такой вот пылью. И пыль осядет на шершавые доски. И больше не будет ничего. Ничего. …Чёрт бы побрал этот бред. Евронимус тряхнул головой, отгоняя тяжёлые образы. Странными они были, слишком мрачными, нет, вымороченными, вроде мыслей Дэда или недавнего кошмара — он потом полночи не мог заснуть, часов до четырех сидел с чашкой остывшего чая, пока на него не наткнулся сам Дэд. Смешно вышло, даже по-идиотски. Ему-то он мог рассказать… Швед ведь догадался, что с ним что-то не так, расспрашивал аккуратно. И что в итоге? Так и не рассказал. Разговоры о ерунде, идиотский хоррор до рассвета, полдня под дождём. Зачем он только полез помогать с поисками дохлятины? Хотя, после кошмара его даже не мутило. И потом была вылазка за почтой, очередной хоррор, ещё отвратительнее предыдущего, звонок от Йорна, который умотал разыскивать укуренного Яна. Чёртовы придурки сорвали репетицию, а у них двоих в распоряжении был целый вечер. И дождь. И привычка вокалиста шататься по кладбищам, и эта его восторженная улыбка. Слишком уж жизнерадостным был его швед, и всё, даже смерть, казались с ним какой-то серьёзной игрой, чем-то, что понарошку. Серьёзной, да. Но всё-таки игрой. А в играх не случается ничего плохого… Евронимус тогда не выдержал, поддался на уговоры, схватил куртку и выбежал под ливень, утянув Дэда за собой. И снова — идиотские шутки про зомби, бег под дождём, наперегонки до ближайшего кладбища. И швед тогда смеялся, звонко и громко, разрывая этот монотонный дождевой шум, и грязные брызги летели из-под ног, ливень бил в лицо, мокрые волосы хлестали по глазам, и оба они не бежали, летели вперед, мимо чёрных веток, исчертивших небо, и дорога петляла, теряясь за поворотами в водяном мареве. А потом было кладбище, и слабые сентябрьские сумерки, и алые отблески у Дэда в волосах, и его бешеная улыбка, и умирающее солнце. Он смеялся, корчил рожи из-за надгробных камней, показывал клыки и тянул к Евронимусу длинные тонкие руки, словно вампир. Поймал, повалил на могильную плиту, уселся сверху. Смешной швед. Не заметил, как попался сам. Евронимус схватил его тогда и держал, сжав изо всех сил, и он дрожал, дрожал и не вырывался, распахнул свои огромные светлые глаза и смотрел, как пальцы гитариста впиваются в его кожу на ключице и мнут сползшую с плеча футболку. Близко. Слишком близко. Евронимус понял это, почувствовав чужое дыхание на своём лице. Отшатнулся, но шведа не выпустил, позволил своим ладоням скользнуть по дрожащему телу, почувствовать прохладную кожу и ткань, прозрачную от воды. Что-то кольнуло его тогда. Холодным оно было, холодным и каким-то неживым, словно бы фарфоровым, и весь швед тогда напоминал странную куклу, ожившую лишь наполовину. …Сейчас он напоминал куклу мёртвую. От этой мысли Евронимуса передёрнуло. Он поморщился, снова взглянул на Дэда. Тот лежал на спине, совсем-совсем тихо, не шевелясь, сложив руки на груди, разметав волосы по подушке. И с этими волосами, неестественно-золотистыми, с острыми чертами, укрытый чем-то женственно-чёрным, он ещё больше напоминал такую вот мёртвую куклу. Словно его вот-вот похоронят. Словно он хочет, чтобы его похоронили. На лице Дэда — тени, глубокие и резкие. Одна, большая и тёмная, уродливым пятном растеклась на подушке, испачкала золотистые пряди. Она казалась живой. Казалось, что эта живая тень съела половину головы, оставив после себя только уродливый обломок черепной коробки и разорванный на части мозг… Евронимус отвернулся — в горле стоял какой-то удушливый холод, его мутило. Чёртов сон не давал покоя даже сейчас. Это же, мать его, сон. Дебильный выверт сознания. Так пусть уходит, убирается к чёрту и не трогает ни его самого, ни его шведа. — Я теперь твой, значит? — тихий смешок Дэда заставил гитариста снова вздрогнуть. — Ты меня вообще-то не воскрешал. — А это тут причем? — Евронимус отчего-то говорил шёпотом. Какого хрена он вообще сказал это всё вслух? — Ну, если некромант воскрешает кого-то и делает из него лича, то этот лич служит своему некроманту вечно, понимаешь? — швед улыбнулся и заёрзал, выпутываясь из-под старого пледа. — Это твоей бабушки? — Матери. Мы у неё, забыл? Кстати, лучше пей, — гитарист протянул Дэду почти остывшую кружку. — А почему? — Потому что ты, дурак, простыл. И я дурак. Извалял тебя в мокрых листьях. И теперь вот, расхлёбываю… Тебе лучше отоспаться, кстати. Пара дней — и будешь в норме. Евронимус подвинулся ближе к краю. Пора было уже слезть с кровати и уйти по своим делам, оставить шведа в покое. Он и так не любил находиться с кем-то слишком долго, вечно сидел один в компании комиксов, а тут, блин… Дел не было. Остаться?.. Чужая рука сомкнулась на запястье. Жёсткая и холодная, она снова напомнила фарфор. И швед улыбался как-то вымученно и хрупко, глаза были похожи на мутные стекляшки, и сам он сидел, словно поломанный, с этой уродливой тенью… Почему она по-прежнему на его голове? Совсем как в долбаном сне. Там эти волосы тоже были испачканы чем-то тёмным, тёмно-багровым, и от головы осталась только половина, уродливый обломок, и мозг растёкся рядом, и оставшаяся половина лица застыла, будто какая-то маска. Фарфоровая маска. Вся в трещинах, алых трещинах. И руки. Тоже в трещинах. С венами наружу. И горло разодрано ножом. И… — Ты что? Я не привидение. Пока что не привидение, — Дэд снова улыбнулся, с тихим смешком ткнул гитариста в плечо. — Кстати, тот комикс про призраков можешь взять почитать, — он кивнул в сторону неровной стопки на полу. Евронимус пожал плечами, снова тряхнул головой, пытаясь сбросить сонное оцепенение, и забрался на кровать. Сел ближе, поджав колени, опять взглянул на шведа. Тот шевельнулся, смешно наклонил голову — вот-вот скорчит очередную рожу — и тень упала на его лицо. Чёрт. Тень, просто тень. Долбаная тень… — Не, ты точно видишь привидений, — голос Дэда был совершенно серьёзным. — Как я. — Нет, не привидений. Я вижу сны, — гитарист говорил медленно, словно с опаской. — А у тебя на лице тень, она никуда не девается, и это как в одном из этих дебильных снов. А там ты… ну. Умер. Вышиб себе мозги. И горло ножом расхреначил. И руки. Тоже ножом. Чёрт, с меня хватит… — За тобой окно, Ойстейн. Это твоя тень. От твоей головы. Знаешь? — швед перебил, наклонился к Евронимусу, ухватился за футболку, притянул ближе. Он шептал в самое ухо. — Но это сон. Сны — неправда. Что-то внутри задрожало. — А знаешь, я не спал, — Дэд резко отстранился, продолжил шептать. — Мне тоже снился сон. Мне снилось, что мы с тобой гуляем по кладбищу. — Вообще-то, это было на самом деле. Из-за этого мы тут и торчим с простуженным тобой, блин, — гитарист улыбнулся, коротко и словно бы неловко. Улыбаться было страшно. — Нет. Другое. Мы вернулись туда через много-много лет. Пять или даже семь, не знаю. Призраки ведь не знают, как идёт время. Оно для нас слишком быстрое. — И что мы там забыли? — Евронимус поморщился. Знать не хотелось, и в то же время… Чтоб его… — Я привел тебя туда, забрал отсюда. Потому что тебя убили, — Дэд весь подобрался, стал сосредоточенным и слишком серьёзным, принялся мять в руках покрывало. Он пугал. — И как? И… — гитарист запнулся, уронил голову на грудь. Волосы скрыли лицо. Ещё немного — и Дэд заметит, как его колотит, будто от холода, как ему страшно. Как не хочется умирать. Ведь он не такой, он не любит смерть, а здесь… Дьявол. Ежу понятно, что он умрет. Увидит, как умирает этот смешной швед, а потом умрёт сам, и не успеет, ничего не успеет, ни дописать альбом, ни создать Чёрную Церковь… Они этого не увидят. Только сгорят на собственном алтаре. Кто-то принесет их в жертву будущему. И будущее будет скучным, как чёрт знает что — так ведь всегда бывает. А тьма, их любимая тьма — она сожрёт их души и не заметит. Почему? Просто почему, Пелле? — Потому что ты захочешь, чтобы тебя боялись и ненавидели, — голос вокалиста, тихий и низкий, заставил что-то внутри сжаться, выдернул из забытья. Он что, читал его мысли? — Ну, ты из сна мне так сказал. И тебя боялись и ненавидели — все твои желания исполнялись, ты же так хорошо послужил тьме. А потом — убили. Ножом в голову, — Дэд резко наклонился к самому лицу. — Ещё и ещё, ещё и ещё, пока солнце не встало. Лезвие входило в тебя раз за разом, и сначала ты кричал, а потом перестал. Сказал только: «достаточно». И тебя убили. Ты сам захотел. — А ты? Ты где был? — Евронимус сжал что-то под покрывалом, вцепился пальцами… Ладонь Дэда. Понял. Не отпустил. Так — спокойнее. Так — почти не страшно умирать. Хотя нет, страшно. Просто — не настолько. — А ты? — вокалист заглянул ему в глаза, сжал руку в ответ. — Ты мог мне помочь? Что ты видел? — Туман. И ты звал меня. А я ничего не слышал. Какой-то другой ты как бы тянулся ко мне. Но я тебя не заметил: тебя для меня словно и не было нихера, только твой труп. Ты же призрак, а я живой. Наверное, призраки живых не слышат. И… я тебя сфоткал, потом забрал твой череп на память. И ушёл, просто ушёл насовсем. Не мог. Понимаешь? — Евронимус зажмурился. Ладонь Дэда легла на его лицо, скользнула по влажным ресницам, не давая снова открыть глаза. Играет. Словно он уже мертвец и пришло время похорон. Чёрт подери… — Ты так звал. Откуда-то я знал, что ты зовёшь меня, зовёшь оттуда. И что это из-за меня ты умер, — голос гитариста дрожал. Вокалист тихо смеялся. — А я тебе помог, забрал. Я ведь ждал тебя там всё это время, от моей смерти до твоей. И чем ближе ты был к моему миру, настоящему, тем лучше ты меня слышал, тем лучше я слышал тебя. Ведь знаешь, пока я был мёртв, а ты жив, я твоего голоса тоже не мог различить. Но ты же звал. А я пришёл. И когда ты умер, упал на ступеньки, и мозг потёк из той мерзкой раны в твоей голове, я снова тебя позвал. Понимаешь? Евронимус замер. Ладонь в ладони, и огромные светлые глаза смотрели прямо на него. Дэд никогда так не смотрел. Настолько открыто, словно бы отдавая себя и какую-то свою мертвецкую магию. Самое важное, что только мог отдать. — Ты последовал за моим зовом. Теперь понимаешь? — И мы ушли? — Ага. На кладбище. Через лес с множеством лун. Там нам и место. Понимаешь? Евронимус кивнул, отвернулся к окну — вокалист смотрел слишком счастливо и доверительно. Так не бывает. Не при таком, мать его, раскладе. Свет стал совсем серым и больным, и старое белое кружево слабо покачивалось — шуршали занавески. Дурацкие занавески. Или это шуршал дождь? Гитарист прислушался. По крыше барабанило, из щелей тянуло сырым воздухом. Ещё немного — и появится запах мокрого мха и лежалых листьев, скользких могильных камней. И Дэд будет улыбаться, смеяться как ненормальный, носиться по аллеям, вскрикнет и задрожит, когда его поймают, и тогда, именно тогда, он точно не будет тормозить, заглянет прямо в эти огромные глаза и стащит футболку, и этот швед точно не скажет «нет», не оттолкнёт, даже когда он будет совсем близко, когда схватит за запястья, сожмёт волосы, притянет ближе. Чёрт. Какого хрена. Евронимус уже чувствовал эту мягкость на собственных губах. Чёрт. — Что-то я… — гитарист заерзал, пытаясь выбраться из запутавшегося покрывала и слезть с чужой кровати. — Давит все это. Ну, ты знаешь. Я, пожалуй… — Нет. Оставайся, — Дэд так и не разжал пальцы на его руке. А теперь — ещё сильнее вцепился, потянул на себя. — Сожрать меня решил, вампирюга? — Евронимус вяло усмехнулся, забираясь назад. — Ну так и хрен с тобой. Сидеть прямо надоело и он, раскинув руки, повалился на спину. Упал и охнул сквозь смех — в рёбра впилось что-то острое. Чёртов швед и его тощие колени. — Ты точно не скелет? — Нет. Пока ещё нет. Только в наших снах. Мёртвые — они всегда скелеты, знаешь ли, — Дэд зашуршал подушкой, устраиваясь поудобнее. Он сполз совсем близко к Евронимусу. — Говоришь так, будто это не совсем сон. Я же теперь еще неделю спать не буду. Не могу больше, мать твою. — А ты спи. Сон или не сон — нам решать. Как захочешь — так и будет, — швед говорил нараспев, вытянув руки и перебирая в воздухе длинными пальцами. Гитарист замер, вглядываясь в невидимые рисунки. — Ты хочешь туда? Умереть? Вынести себе мозги? И чтоб меня убили? — Там хорошо. Там тихо. И поверь, там много чего есть, там не пустота. Я знаю, я видел свет. И там, — вокалист перешёл на шёпот. — Там мы всесильны. Это намного круче и злее, чем просто дёргать струны или кричать в микрофон. Там это значит больше. Мы будем за главных в Аду, поверь. — Поверю, так уж и быть. Но — с тебя честное слово. — Честное. Я же Мертвец, мне ли не знать. Сам подумай. Дэд снова рассмеялся. Евронимус потянул руки вверх, к темноте под потолком. Теперь он тоже рисовал узоры. Для Пелле. Их пальцы сплелись.

***

Свет бьёт в глаза. Неяркий, голубоватый, испачканный серым, исчерченный мокрыми голыми ветками. Тихо. Здесь — лишь выцветший лес и влажные кладбищенские тропинки, смех из-за старых камней. Близко. Ещё ближе. — Попался! И Пелле смеётся, вырывается в шутку, смеётся ещё громче, а сам он уже промок, и в волосах, таких растрёпанных, блестят лежалые листья. А теперь он дрожит, прижатый к могильной плите, прямо под ним, и Евронимус чувствует эту дрожь всем телом, как и холодную кожу под чужой футболкой, как и искусанные до крови губы, и этот испуг во взгляде. Шведу страшно, так страшно, а всё же он стонет и тянется ближе, цепляется за одежду, лежит так распростёрто и открыто на этой холодной плите, живой и не живой одновременно. — Что же ты делаешь, Пелле… Чёрт, как Дэд дрожит под его ладонями… Евронимус чувствует, как длинные руки Дэда обвиваются вокруг него, обнимают, прижимают к холодной груди. Вокалист лежит на этом чёртовом могильном камне, мокрый от дождя и тумана, и в волосах путаются листья, а сам гитарист сидит между его колен, на рваном джинсовом пальто, и его руки на лице, ладони закрывают чужие глаза. Всё как тогда. Кладбище, мокрые листья, они вдвоём и рука в руке. Губы шведа мягко касаются запястья гитариста, и он чувствует, как тот улыбается, странно, тревожно, резко выдыхает со стоном. Евронимус наклоняется, зубы смыкаются на шее, на ключице, он тянется к губам. А швед смотрит вверх огромными светлыми глазами, и его взгляд встречает зыбкое небо. Он не боится ни голубоватого оттенка, такого неживого, ни чёрных трещин от мёртвых ветвей. Улыбается бесстрашно, сцепляет пальцы с пальцами гитариста, заставляет взглянуть вверх, туда, за туман. — Так сон или не сон, Ойстейн? Дэд смотрит серьёзно, слишком серьёзно. Становится страшно. Евронимус хочет переспросить. Хочет сказать «нет», покачать головой или отвернуться. Сказать «да» и уже никогда не видеть этого шведа таким живым и ярким, как сейчас. Он не знает. Тянется к чужому лицу, так медленно, едва заметно. Ловит. Чувствует холодные губы, податливый стон. Вокалист тихо дрожит, застывает, и его руки безвольно падают на камень. Лицо становится влажным. — Сон или не сон? Реши уже. Евронимус замирает. Дэд — в его руках, дрожит и дышит, прямо сейчас, отдавая всего себя, всю свою магию и желание. Здесь он не спит. Но он спит там, под чёрным траурным покрывалом, в пыльной тишине маленькой комнаты в Осло. И это он, Евронимус, лежит в его руках. Не спит, лишь дремлет. Оба они проснутся, но каждый — в своём собственном мире, в своё, давно выбранное время. Если он не передумает сейчас, не передумает правильно, они так и будут друг для друга мертвы. Дэд последует за ним, последует за зовом. Надо решить. Надо не ошибиться. — Пелле. Тот смотрит, широко распахнув светлые глаза. Рука в руке. Евронимус с силой зажмуривается. — Пусть будет… Глаза закрыты.